Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 49)
– …в романе «Западня». – Джулиан словно бы не обращал на меня внимания. – В разное время название переводили как «Выпивоха» и «Нокаут». Многие считают эту книгу лучшим произведением Золя, но лично мне куда больше нравится «Жерминаль»…
– …хотя, конечно, я знала, что он женат. Но ведь они жили раздельно. К тому же у нас было так много общего…
– …тело несчастной прачки Жервезы лежало в мерзком подвале этого дома на рю де ля Гут д’Ор, пока несколько дней спустя его наконец не нашли…
Я не собиралась поддаваться на деликатную попытку Джулиана спасти остатки моей репутации.
– Однако я не позволю одному-единственному роману с грустным концом предопределить всю мою оставшуюся жизнь, – твердо сказала я. – Я не жертва. К тому же все любовные отношения так или иначе заканчиваются плохо, если, конечно, не выдыхаются раньше, что тоже можно считать плохим концом.
– …Жервеза жила в картонной коробке под лестницей, в доме с внутренним двором. Может, именно в этом доме и жил твой русский.
Я опустила глаза. Мне больше нечего было сказать, и я знала, что, если не замолчу, обязательно разрыдаюсь.
Вскоре Александр вернулся в Санкт-Петербург. Уехал, не предупредив. Только тогда я наконец осознала истинную причину его прямоты и нетерпеливости. То, что я воспринимала как доказательство страсти, на самом деле говорило лишь о том, что у него было слишком мало времени. Он не пытался обменять обратный билет и даже не думал отложить свое возвращение. Оказалось, что в его случае «жить раздельно» с женой означало лишь на некоторое время разъехаться по разным странам. В откровенности наших постельных разговоров я видела безоговорочное свидетельство его чувств, его погруженности в мой внутренний мир, однако, как я догадалась позже, на самом деле он избегал разговоров на более серьезные темы – чтобы не заскучать, выслушивая мои мнения.
Конечно, я не стала рассказывать Джулиану, как переживала наше расставание: как плакала, уткнувшись в подушку, и как рвала постельное белье, проклиная собственную доверчивость. Как я ненавидела Александра и как долго это чувство не давало мне покоя, изводило меня и днем и ночью. Я не могла признаться себе самой, что, даже несмотря на то что меня обидели и так бесцеремонно мною воспользовались, я по-прежнему его любила. Ведь это признание означало бы, что я – глубоко порочный, несовершенный человек, и жить с такой мыслью я просто не могла.
Долгое время я гадала, что же из случившегося в моей жизни превратило меня в уязвимую беззащитную девочку. Я копалась в своем детстве, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но не обнаружила ничего, что могло бы послужить источником душевной травмы. Я выросла в самом обыкновенном доме, с уверенным в себе братом и слегка растерянными родителями («Но она так
На протяжении десяти лет я пыталась позабыть ту девушку, которой когда-то была, позабыть ту самую Дидону, исполненную яростного томления. Пусть то была настоящая я, но мне куда больше нравилась другая версия: та, которая работала, поддерживала хорошие отношения с коллегами и друзьями и охотно бралась за любое новое дело.
Когда я перешла к описанию лет, последовавших за разрывом, Джулиан постепенно расслабился. Он с интересом расспрашивал меня о поездке в Африку и возвращении в колледж в качестве исследователя, пытался выяснить причину моих неудач в отношениях с другими мужчинами и смеялся над рассказами о профессоре Пут-нам, всемогущей и бесстрашной.
И вот история под названием «Твой русский поэт» – если выражаться словами Джулиана – подошла к концу. На меня вдруг навалилась невероятная усталость, однако, даже несмотря на это, я чувствовала себя вполне комфортно. Некоторое время мы сидели молча. Наверное, каждый из нас так или иначе перебирал в голове подробности случившегося, чтобы по кусочкам восстановить ту Ханну, которой я когда-то была. Я понимала, что моя история прозвучала не слишком убедительно – у меня так и не получилось передать всю глубину моих тогдашних эмоций. Я просто не сумела найти подходящих слов. Но вот что странно: теперь меня это ничуть не волновало. Я вдруг поняла, что никому ничего не должна – даже Джулиану – и что передо мной стоит одна-единственная задача – выжить: залечить раны и двигаться дальше.
– Почти восемь, – сказал наконец Джулиан.
– Значит, пабы уже открылись?
– Еще как. И рестораны тоже. И на этот раз ты позволишь мне за тебя заплатить. Поверь, из-за этого ты не поступишься никакими принципами и не предашь своих сестер. Просто друзья иногда так делают. Дарят друг другу подарки.
Поднявшись, я почувствовала облегчение. Даже больше, чем просто облегчение: мне казалось, я родилась заново.
Мы пошли в шумное кафе на задворках станции «Оберкампф». Снаружи под козырьком посетители дымили сигаретами – деловито, словно обезьяны в лаборатории. Внутри потолок был расписан цирковыми сценами, и я подумала, что, пожалуй, это неподходящий момент, чтобы рассказать о моем многолетнем страхе перед клоунами.
Джулиан заметно оживился. Теперь, когда я наконец разрешила ему за себя заплатить, он с удовольствием разыгрывал роль хозяина застолья и долго обсуждал с официанткой разнообразные позиции винной карты.
– С органическим вином всегда одна и та же проблема, – сказал он, когда девушка ушла. – На вкус оно как свекла. А то и хуже. Я пытался узнать, есть ли у них что-то, хоть отдаленно напоминающее вино.
По ходу ужина Джулиан деликатно выспрашивал подробности моих отношений с Александром. Но говорил он очень просто.
– Тебе, должно быть, нелегко пришлось, – начал он, пустив в ход одно из своих традиционных британских вступлений.
Оказалось, на такие комментарии отвечать намного проще, чем на псевдонаучную болтовню доктора Павин – психотерапевта из клиники на Бикон-Хилл.
– Ну как сказать. Заводить отношения с мужчинами я точно больше не собиралась.
– Но ты ведь по природе человек любящий. К тому же оптимистка. Тебе наверняка в какой-то момент захотелось… попробовать снова.
– Захотелось, да. Но я взяла свои желания под контроль. Я не могла допустить повторения.
– То есть ты сознательно уничтожила лучшую часть себя.
– Решение было непростым. Но я бы не стала называть эту часть «лучшей». Она просто была другая. Да и вообще, может, «лучшей» моей частью является как раз противоположная – интеллектуальная, работящая.
– Тебе не кажется, что потребность любить, доверять, отдавать себя без остатка – насколько бы рискованной она ни была – потребность благородная? Любовь – живительная, жизнеутверждающая сила, как ни крути. И если так, то разве она не «лучше» самосохранения, даже если последнее кажется самым логичным шагом?
– Нет. Думаю, это два совершенно разных подхода к существованию. Любовь – это опасность. Я сделала свой выбор, вот и все.
Вскоре нам принесли еду и бутылку красного вина, которое, к облегчению Джулиана, по вкусу действительно напоминало вино. Пока мы ели, я думала о мужчинах, приглашавших меня на свидания за последние несколько лет, и о стратегиях противодействия, которые мне пришлось разработать. Поначалу, признаюсь, было нелегко. Я сказала Жасмин, что якобы у меня некие трудности сексуального характера, хотя никаких проблем с Александром в этой области у меня никогда не возникало: я обожала заниматься с ним сексом – настолько, что мне самой порой казалось, что это уже чересчур. Некоторым мужчинам я давала понять, что мои симпатии принадлежат женскому полу; для других придумывала сказку про сложные отношения и обязательства на стороне. Перед одним несчастным я попросту закрыла лицо руками и плакала, пока тот не ушел (за его реакцией я украдкой наблюдала сквозь разомкнутые пальцы).
Несколько минут спустя Джулиан заметил, что я витаю мыслями где-то далеко, и спросил:
– Сколько ты еще планируешь пробыть в Париже?
Я подняла глаза.
– Мой грант заканчивается в последних числах июня, но я скопила немного денег, а мою квартиру собираются пересдавать только в сентябре. Путнам говорила, что в следующем году откроется место, и я смогу прочитать курс лекций в нашем колледже.
– Тема, конечно, очень интересная. Я имею в виду оккупацию. Я и сам проделал небольшое исследование.
– Эй, давай-ка лучше занимайся своими длинноволосыми поэтами-романтиками. А история – это мое.
– Я думал, может, мне начать водить экскурсии. Карманные деньги – всегда хорошо.
– Неплохо. Но тебе не помешает добавить в эту программу немного человеческого.
– Что ж, я мог бы сводить их к Эйфелевой башне, на авеню де Сюфран. Там когда-то жили сестры Тамбур. Жермен и Мадлен. Невероятно храбрые женщины, которым просто не повезло: один дурак-сопротивленец забыл в поезде портфель со всеми адресами и явками. Квартира 38 по авеню де Сюфран превратилась в смертельную западню. Агенты гестапо следили за ней на протяжении нескольких лет. Затем мы съездили бы к отелю «Лютеция» на станции «Севр – Бабилон» – туда, где расположился абвер. Ну а потом, конечно, на авеню Фош. Там обосновалась служба безопасности СС. Знаешь почему? Потому что в 1918 году маршал Фош подписал капитуляцию Германии.