Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 17)
Отто фон Штюльпнагеля сменил его двоюродный брат Карл-Генрих. Он ненавидел Гитлера и даже присоединился к группе заговорщиков, которые планировали покушение на фюрера. С Карлом Обергом, главой парижского подразделения СС, у них сразу установились крайне напряженные отношения. В результате молодые парижанки, стесненные в средствах и возможностях, – такие, как Жюльетт, – попали в еще более сложную ситуацию.
Следующая часть показаний Жюльетт звучала глуше. Может, она сидела слишком далеко от микрофона, а может, просто устала говорить. В основном она рассказывала о доме, родителях и о том, чего ждала от жизни, будучи простой девочкой из рабочей семьи. Она упомянула имена двух школьных подруг: Жоржетт Шевалье очень любила кататься на велосипеде, а Ивонн Боне, похоже, больше интересовалась мальчиками.
Всех нас объединяла какая-то невероятная энергичность. Война пришла в наш город в самый неподходящий момент. Мы просто хотели работать, ходить на танцы и кататься на велосипедах. Но Париж опустел. На улицах стало очень тихо. На свидания нас не приглашали, потому что парни нашего возраста сидели в лагерях для военнопленных. Потом еще и комендантский час ввели. Всем нам так или иначе приходилось выбирать. Моя подруга Ивонн решила, что в таком сумасшедшем мире ей дозволено все – даже свидания с немецкими солдатами. Если, конечно, кто-то ее пригласит. А меня она всегда считала слишком порядочной и часто поддразнивала. «Сидя в родительской квартире, ты никогда не найдешь мужа», – говорила она.
Другая моя подруга, Жоржетт Шевалье, распорядилась собой иначе. Она всегда была очень подвижной и спортивной. Если выпадала свободная минутка, она обязательно каталась на велосипеде или плавала. Как-то раз летом она пригласила меня в Вогезы. Весь день мы с ней гуляли по горам, а вечером болтали у костра – так и подружились. Я очень боялась, что она примкнет к какой-нибудь организации и попадет в историю. Мои опасения оправдались.
Вскоре я совсем перестала понимать ее речь. К счастью, при оформлении пропуска мне выдали специальный пароль, по которому я скачала аудиофайл на свой ноутбук. Если что, продолжу дома, в более спокойной обстановке.
После работы мне хотелось выпустить пар – отвлечься от мыслей о Жюльетт и восстановить контакт с сегодняшним днем. Я шагала по рю Виктора Массе, среди типичной застройки в стиле Османа; вдоль дороги торчали черные железные колышки – для защиты тротуаров от любителей неправильной парковки; отели – недорогие, но с хорошей репутацией. В Девятом вообще много таких улочек – скромных и тесноватых. Этот округ всегда жил своей жизнью, не обращая внимания на бесконечный круговорот мигрантов, денежных потоков и модных трендов. Наверняка его никогда не называли «актуальным», или «перспективным», или «BCBG»[25], или каким-нибудь другим отвратительным словом, которые так любят использовать глянцевые журналы. Дойдя до пересечения с рю де Мартир, я вдруг подумала: если на этой улице действительно ничего не изменилось, почему же я никак не могу представить себе, чтобы обычная парижанка, вроде Жюльетт Лемар, ходила тут во времена оккупации?
Может, мне не хватало воображения? Мне и раньше порой казалось, что я так и не смогла до конца преодолеть типично детское восприятие истории как какого-то сказочного маскарада, чего-то, что на самом деле случилось в другой вселенной. В колледже нам всегда говорили, что нельзя относиться к истории как к «прошлому» или «иной жизни», и что на самом деле она – естественное продолжение настоящего, с которым связаны все люди, знают они об этом или нет. Профессор Путнам всегда советовала первокурсникам посетить вводную лекцию по квантовой физике, чтобы понять гибкую природу времени. Она водила нас на семинар по неврологии, где объясняли, как человеческий мозг создает иллюзию «себя» – «удобную фикцию», как называют ее специалисты. Путнам считала, что это поможет нам изменить представление об истории исключительно как о событиях с участием «великих людей» и перейти к осознанию истины: весь частный, личный опыт отдельных людей в конечном счете переплетен с общественной жизнью, создает ее ткань. И наша работа – исследовать эти отношения. На последнем курсе профессор задала нам цикл поэм «Четыре квартета» Томаса Элиота. Затем она велела повесить на каждую доску в каждой аудитории лозунг: «История – это Новая Англия сейчас». В оригинале Элиота эта фраза (только без слова «новая») встречается в финале четвертого квартета «Литтл Гиддинг», но, по мнению Путнам, впервые идея прозвучала во вступлении к третьему – «Драй Сэлвейджез», названному в честь скал, расположенных чуть дальше по побережью от того места, где она читала нам свои лекции.
Я была влюблена в происходящее и верила, что прошлый опыт человечества влияет на каждую секунду моего земного существования. Порой мне казалось, что мембрана смерти проницаема. Именно это чувство придавало моей работе настоящий смысл. Изредка я все же начинала сомневаться: вдруг я не справлюсь? В такие моменты мне становилось страшно, я очень боялась подвести людей, чья жизнь так сильно повлияла на наш сегодняшний мир.
Рю де Мартир петляла между винными магазинчиками, булочными и лавками с греческой и испанской бакалеей; попадались и французские – с рыбой и местными сырами. Перед поездкой на метро я решила немного побродить по окрестностям и вскоре очутилась на безымянной, ничем не примечательной улице. Первое, что я заметила, – букинистический магазин. Возле входа стояли ящики с книжным барахлом, но в витрине красовались старинные тома в позолоченных переплетах. Зайдя внутрь, я увидела седую женщину с пучком на макушке. Мы встретились глазами и улыбнулись, безошибочно определив друг в друге до боли знакомый типаж.
– Можно? – спросила я.
– Конечно, мадам. Смотрите, не стесняйтесь.
Спустившись по ступенькам в заднюю часть магазина, я оказалась одна в окружении деревянных полок. Я уже бывала в похожей комнате: такая же имелась в независимых книжных в Ипсвиче, Берлнигтоне, Массачусетсе и в Вермонте. Подобные места держат не ради денег, но из любви к знаниям. Я принялась листать фотоальбом со старыми видами Парижа и горожан. Там было все: уличные перекрестки, бары, газовые фонари, одинокие собачники в первых лучах солнца, мужчины и женщины под навесами кафе, ночные гуляки по пути домой. Совершенно тривиальные сюжеты, но композиция и техника мне понравились, да и само издание было неплохим, с приятной черно-белой печатью. Альбом охватывал период с 1934-го (год, когда на улицы Парижа вышли ультраправые радикалы) по середину 1950-х, включая время оккупации. Один снимок мне особенно понравился. Молодая девушка лет двадцати пяти, кожа – с легким оливковым оттенком, как у моделей Лартига, черные глаза-миндалины, а взгляд – и скромный, и вызывающий одновременно. Фотографию сделали в 1942 году. На девушке были строгий пиджак и боа из белого меха. Изысканный наряд, хотя совсем необязательно дорогой. Тонкие пальцы, легкий макияж… Такую красоту женщины, как правило, ценят больше мужчин. С виду типичная парижанка, но по рождению, возможно, и не француженка. Встречая таких женщин, обычно сразу хочешь узнать их получше: даже если они оказываются обыкновенными позерками, в их компании всегда весело.
Вглядываясь в лицо девушки, я чувствовала, как постепенно оживает ее взгляд. Говорят, что задача фотографа – «поймать» ускользающее мгновение. Но на снимке я видела не «пленницу», я видела свободу и движение. Никогда бы не сказала, что она «застыла в вечности». Такого вообще не бывает, даже если снимаешь сам себя на телефон. Щелчок затвора не останавливает момент, он есть часть этого момента.
Купив фотоальбом, я немного поболтала с седовласой женщиной на кассе, а, когда вышла из магазина, на улице уже темнело. По пути к метро я заглянула в супермаркет, купить продуктов на ужин. Лифт с потрескавшимися стеклянными дверями доставил меня в цокольный этаж, к холодильникам со свежей едой. Я набрала полную сумку и отправилась дальше, к метро «Нотр-Дам де Лоретт».
В поезде я обратила внимание на мужчину, который со спины очень напоминал Джулиана Финча. Когда он повернулся, оказалось, что лицо у него совсем другое – серьезное, грубое. Джулиан оставался для меня загадкой. Обычно он держался вполне добродушно, но время от времени начинал язвить, хотя и делал это с юмором. Казалось, он специально добавляет в голос мягкости, чтобы уютный бас смягчал жесткость произносимых слов. С чего он вообще взял, что я слушаю Джонни Митчелл? Неужели он считает меня одной из тех женщин, которые всегда идут на поводу у эмоций и, чуть что, сразу рыдают? Может, конечно, он сказал это из вежливости – просто потому что не знает других канадских певиц. «Про Джулиана ясно одно, – думала я, поворачивая на рю Мишель. – Его не так-то просто понять». Помню, как-то раз он пригласил меня и других ребят с нашего курса на вечеринку, которую устраивал в квартире Сильви на рю де Мароньер. Некоторые студенты пытались задавать ему личные вопросы, но он только отшучивался и травил байки о своей жене – о том, как ей повезло с чувством стиля и как однажды в галерее Маре она за бесценок купила настоящий шедевр.