Себастьян Фитцек – Посылка (страница 43)
«Хм. Кто бы поверил».
Ротх быстро сделал пару заметок в своем блокноте и, тоже подтянув к себе складной стул, уселся прямо напротив Конрада спиной к монитору.
– Я уже думал, что все кончено, когда Эмма опрокинула чашку и хотела убрать пятно, – сказал он, улыбаясь.
Конрад согласился:
– Да. Мы были на волосок от провала, если бы она решила пойти в несуществующий туалет.
Воспроизведение этой детали бюро было невозможно по санитарно-техническим причинам. Имитация туалета – да, но действующий унитаз со сливом и проточной водой? Для таких инсталляций помещения не были предназначены. Если бы Эмма подергала дверь декорации, то немедленно разоблачила бы потемкинские деревни, то есть потемкинское бюро. На самом деле это было даже запланировано, чтобы открыть ей глаза на ее состояние, но не так рано, а в качестве драматичной кульминации и как можно ближе к концу.
– Как вы себя сейчас чувствуете? – спросил доктор Ротх с упором на слово «сейчас», потому что вначале Конрад активно сопротивлялся таким эксцентричным методам лечения.
– Я все еще чувствую себя некомфортно из-за того, что мне пришлось обмануть Эмму и разыграть перед ней иллюзорный мир. Хотя и не могу не согласиться, что ваша необычная идея возымела желаемый эффект.
Ротх кивнул.
То, что Эмма отказывалась принимать кого-либо в клинике, поставило ее доброжелателей практически перед неразрешимой задачей. Она не давала показаний и не делала никаких заявлений; не было ничего, на чем можно было бы построить защиту. В распоряжении прокуратуры, наоборот, имелось видео, на котором Эмма в подвале своего дома перерезает горло собственному мужу, пролепетав какие-то обвинения.
Ротх тоже не особо продвинулся с лечением, пока ему не пришла мысль, как одним выстрелом убить двух зайцев и одновременно вытянуть из Эммы показания и подтолкнуть ее к терапевтической беседе. По его оценкам, Эмма открывалась лишь немногим, и особенно своему старшему другу.
Но одного этого было недостаточно. Для откровенного рассказа ей нужна была знакомая обстановка.
«Если пациент не может прийти к горе, тогда нужно передвинуть гору», – сказал он Конраду десять дней назад, холодным пятничным вечером. На тот момент Эмма находилась у него на лечении меньше двух недель. Конрад хорошо помнил, как засомневался во вменяемости доктора Ротха, когда тот конкретизировал свой план:
«Мы исходим из того, что фрау Штайн доверится вам. При этом ей будет очень сложно солгать своему близкому другу. Тем более в обстановке, в которой она всегда чувствует себя в безопасности. Сегодня мы не можем объяснить себе многих вещей: действительно ли на фрау Штайн напали в гостиничном номере, или она сама где-то поранилась. Или как именно дело дошло до убийств. Был ли это умысел или неосторожность? Если вы, профессор Луфт, побеседуете с ней как адвокат, и мы сможем понаблюдать за разговором, у нас появится уникальная возможность проанализировать показания Эммы Штайн с точки зрения психиатрии».
Конрад посмеялся и осмотрелся в поисках какой-нибудь из скрытых камер, через которые за ним с Эммой наблюдали последние несколько часов.
«Вы хотите воссоздать мое бюро целиком? Да вы шутите!»
«Ничуть, и если вы поищете информацию обо мне, то узнаете, что иногда я выбираю нетрадиционные пути, чтобы…»
«Подождите-ка, стоп!» – перебил его тогда Конрад и, опершись обоими локтями на свой письменный стол, посмотрел на Ротха сверху вниз:
«Вы всерьез предлагаете мне обмануть свою подзащитную? Нарушить адвокатскую тайну?»
Ротх энергично замотал головой:
«Мы с вами товарищи по несчастью. Ваша подзащитная – моя пациентка. Это означает: ваша адвокатская тайна совпадает с моей врачебной. Эмму Штайн обвиняют в убийстве Антона Паландта и своего мужа Филиппа. В то же время кажется, что она страдает от сильной паранойи, возможно, даже псевдологии».
«А с моей помощью…»
«Мы сможем убить двух зайцев одним выстрелом. Выясним, что на самом деле произошло, и, возможно, найдем подход не только для защиты, но и для лечения. Но все это реально только с вашей помощью. Она есть «непременное условие». Это ведь юридический термин, верно?»
«Conditio sine qua non»[10], – подтвердил Конрад.
«Ваша беседа с подзащитной одновременно будет и психотерапевтическим анализом. Разговор послужит как выяснению обстоятельств, так и лечению. И ничего из сказанного не дойдет до ушей посторонних и не сможет навредить Эмме. Все записи будут доступны только нам двоим. Нет никаких операторов. Только встроенные объективы».
Вот эта речь в конце концов и убедила Конрада, хотя он взял выходные для размышления. То, что он согласится, стало ясно ему самому в тот момент, когда на прощание он коротко уточнил у доктора Ротха:
«Вы хотите перевезти весь мой кабинет?»
«Только мебель, – спокойно ответил психиатр, словно речь шла об обычной услуге, которую покрывает государственная медицинская страховка. – Все остальное мы построим».
Так Эмму усыпили в ее палате, пообещав встречу со старым другом, который может спасти ее от тюремного заключения. И после мнимого переезда она проснулась в специально выстроенном для нее бюро.
«Но стоило ли все это таких усилий?» – думал Конрад.
Он услышал глухой стук, удививший его, потому что дверь в спортзал, рядом с которой они сидели, была из стекла. К тому же за ней никого не было.
– Что это было? – спросил Конрад, когда звуки повторились, правда сейчас они напоминали топот. Он повернулся к монитору.
Эмма.
Она не лежала на кровати или на диване, а стояла посередине комнаты и топала правой ногой. Неловкая медсестра попыталась взять ее за руку, но Эмма без труда стряхнула ее.
– Звук! – потребовал Конрад своим испытанным в судебных залах командирским голосом, и главный врач схватился за пульт управления на тумбе под монитором. Голос Эммы стал громче.
– Конрад? – позвала она несколько раз, поворачиваясь по кругу. Конечно, она догадалась, что ее снимают и прослушивают, но пока не знала, где расположены микрофоны и камеры.
– Конрад, ты слышишь меня?
– Да, – ответил он, хотя Ротх объяснил ему сегодня утром: декорации так хорошо звукоизолированы, что, даже если разбить здесь тарелку, в «бюро» ничего не будет слышно.
– Конрад? – снова позвала Эмма, и крупные слезы потекли у нее по щекам. Из маленьких колонок раздался ее дрожащий голос: – Пожалуйста, вернись, Конрад. Я должна тебе кое в чем признаться.
Глава 49
Из палаты Эммы открывался красивый вид. Не такой элегантный, как из его бюро, зато настоящий, думал Конрад.
Если бы Эмма стояла рядом с ним у окна, то могла бы наблюдать за маленьким заячьим семейством, которое в свете пузатого фонаря пропрыгало через заснеженную лужайку парка, оставляя за собой следы, и скрылось в темноте.
Она бы также увидела его старый «сааб-кабрио», на котором раньше он иногда подвозил ее в университет, но для этого ей нужно подняться, а в настоящий момент она была слишком слаба. Автомобиль, покрытый толстым слоем снега, стоял на маленькой парковке, предусмотренной для главврачей. Ротх уступил ему свое место.
– Ты все проверил? – спросила Эмма со своей больничной кровати. Она была шире и удобнее, чем та, на которой ее несколько часов назад привезли в его фиктивное бюро.
– Да, – подтвердил Конрад.
По ее просьбе он обыскал всю комнату на наличие скрытых камер и микрофонов, и сделал это очень тщательно, хотя Ротх заверил его, что наверху в палатах ничего нет. Он бы не решился вторгаться в интимную сферу своей пациентки подобным образом.
– Мне очень жаль, – сокрушенно сказал Конрад, и не лукавил. Позже в учебниках о докторе Ротхе наверняка с гордостью напишут, что он вылечил мнимую лгунью с помощью ее собственной лжи. Но все это не изменит того факта, что Конрад обманул свою лучшую подругу и подопечную.
– Нет, это
– Возможно, будет лучше, если мы продолжим разговор завтра. Ты выглядишь уставшей, милая.
– Нет.
Она похлопала ладонью по одеялу рядом с собой.
– Пожалуйста, подойди. Поближе.
Он отошел от окна и в два шага оказался рядом с ней. Он искал ее близости. Сейчас, когда ему больше не нужно соблюдать наигранную профессиональную дистанцию, Эмма перестала быть его подзащитной и снова превратилась в маленькую любимую подопечную.
Конрад отодвинул ночной столик чуть в сторону, чтобы сесть на матрас.
– Я хотела поговорить с тобой здесь, наверху. В моей камере, – прошептала она.
– Ты имеешь в виду, в твоей палате.
Она улыбнулась, словно он пошутил.
Ротх тут же согласился перевести Эмму в ее палату. Декорации бюро выполнили свой долг. Обнаружив высокотехнологичный муляж окна, Эмма поняла, что иногда человек теряет способность различать фикцию и реальность. Конрад не мог оценить психиатрическую пользу этого открытия, но разделял мнение директора клиники, что в своей больничной кровати Эмме будет лучше, чем внизу, в спортзале.
– Я не хотела говорить тебе это внизу. Перед камерами. И микрофонами.
Конрад кивнул.
Он взял ее за руку. Рука была сухой и легкой, как лист бумаги.
– Нас никто не должен слышать, – с трудом произнесла Эмма, словно во рту у нее была горячая картофелина. Она еле ворочала языком. Ротх дал ей успокоительное, которое начинало действовать, и попрощался, сказав, что будет ждать в коридоре.