Себастьян Фитцек – Плейлист (страница 11)
– Цорбах, чертов ублюдок, немедленно покинь эту территорию. Ты совершаешь незаконное проникновение, и я не смогу тебе помочь. Берлинская полиция даже не отвечает за этот район!
– У нас нет времени на бюрократию, – возразил я.
Музыкальный стриминговый сервис, через который Фелина слушала песни на часах Алины, показывал, когда в последний раз обновлялся плейлист. Судя по данным, Фелина актуализировала свою подборку только вчера – возможно, первый признак ее активности за несколько недель. Если это был крик о помощи, мы не имели права его игнорировать из-за споров о подведомственности. Поэтому я спросил Стою:
– И что ты сделаешь, если я откажусь пойти домой? Посадишь меня? – Над своей шуткой я рассмеялся один – возможно, в последний раз на свободе. – Я дам знать, когда найду Фелину, – сказал я и отключился.
Мокрые штанины натирали икры, пока я обходил конусы света, отбрасываемые фонарями в парке. Мне пришлось пробираться по узкой, болотистой тропе, петлявшей среди камышей вдоль берега. Главный вход охранялся строже, чем в некоторых тюрьмах: метровые живые изгороди и еще более внушительные заборы. Все это лишь подтверждало: передо мной – совсем не отель. Тем более что я нигде не видел ни гостей, ни персонала. Даже на террасе главного здания, выходящей к озеру, – а издалека оно производило величественное впечатление – не было ни души. Бунгало, разбросанные вдоль берега, которые я миновал, выглядели так, будто застыли во времени: примитивные строения с плоской крышей, кое-как подлатанные после падения Берлинской стены – если вообще ремонтировались с тех пор.
Согласно Google, отель «Амброзия» находился на территории бывшего оздоровительного поселка времен ГДР, куда лояльные режиму граждане приезжали на выходные и в отпуск. После объединения землю выкупила некая американская холдинговая компания.
«Еще десять метров».
GPS-сигнал, который я отслеживал через телефон, мог исходить только из одного бунгало – самого дальнего от главного здания и ближайшего к озеру на восточной стороне. Оно было погружено во тьму и выглядело заброшенным.
Узкие гравийные дорожки соединяли разбросанные по территории домики, но идти по ним я не решался – чтобы не шуметь. Мне пришлось пробираться по покрытому листвой лугу, настолько влажному, что я всерьез боялся потерять обувь, если провалюсь глубже.
Приблизившись к бунгало и обойдя его по периметру, я обнаружил небольшое окно со стороны озера – за стеклом мерцала свеча.
Я присел под ним на корточки. Голова оказалась настолько близко к деревянной стене, что я слышал людей внутри.
Их было как минимум двое, они разговаривали приглушенными голосами, так тихо, что я не мог разобрать ни слова. Ночные звуки вокруг меня были куда громче, чем те, что доносились из хижины. Шелест ветра в камышах, хлопанье крыльев цапли. Машина, ускоряющаяся где-то на шоссе. И конечно же, мое собственное дыхание.
Я все еще колебался – осмелюсь ли выпрямиться и заглянуть в окно, – как вдруг услышал шаги. Затем – характерный скрип.
Кто-то вышел из бунгало. Закрыл за собой дверь. И направился по гравийной дорожке.
Я подкрался к углу домика и осторожно выглянул.
Женщина, стройная, на вид около пятидесяти, отметил я про себя.
Когда ее шаги окончательно затихли в темноте, я вернулся. И заглянул в окно.
Господи Боже!
Картинки перед глазами сменялись, как в фильме на ускоренной перемотке.
Мутное стекло с разводами.
Мерцание свечи.
Кровать. Белая, с боковыми поручнями, как в больнице.
На ней…
Фелина?
Черт. Я не мог разглядеть – слишком темно, несмотря на то что я буквально прижался лицом к стеклу, а лежащая на кровати фигура смотрела прямо в мою сторону.
Все, что я видел, – это глаза.
Тусклые. Пустые. Мертвые?
По телосложению – да, вполне могла быть юная девушка.
Что, черт побери, с ней сделали?
Ее вид – то немногое, что я сумел разглядеть, – настолько меня потряс, что мне показалось, будто я становлюсь прозрачным. Я буквально физически ощущал, как бледнею.
В руке завибрировал телефон, и я, вслепую пытаясь погасить вспыхнувший экран, случайно ответил на входящий звонок от Стой.
– Немедленно убирайся оттуда! – закричал он.
– Я иду внутрь, – прошептал я в ответ.
К той девушке с мертвыми глазами. И ртом, который, казалось, открылся в беззвучном крике.
– Даже не думай! – заорал Стоя еще громче.
– Присылай своих людей.
– Уходи с территории! Немедленно!
– Ни за что, – процедил я сквозь зубы и сбросил звонок, пока Стоя продолжал орать что-то в трубку.
Меня уже ничто не могло остановить. Я должен был помочь этой девушке, страдающей в бунгало.
Так я думал.
Ровно одну секунду.
Я поднялся на небольшую ступеньку у двери. Почувствовал ледяной металл дверной ручки. Осторожно нажал на нее.
В следующий момент меня так сильно ударило в висок, что я услышал, как треснул собственный череп, – и провалился в темноту.
16
Между станциями метро «Мёккернбрюке» и «Гляйсдрайек» она осмелилась. Впервые за сегодня. В третий раз за эту неделю.
Она открыла глаза.
И снова гвозди вонзились ей в зрачки, прямо в осиное гнездо где-то за глазницами. Стоило лишь приоткрыть веки, как боль обрушилась на нее, словно рой разъяренных светящихся насекомых, вырванных из темноты. Они метались внутри, ударяясь о только что пересаженную роговицу, жалили где-то за зрачками – и лишь невероятным усилием воли Алине удалось не закричать от боли прямо в вагоне метро.
«Господи, как же это больно».
Больше всего на свете ей хотелось снова надеть защитные очки и заглушить этот взрыв света в своей голове. Но она заставила себя продержаться еще немного – с прищуренными, почти сомкнутыми глазами. Хотя бы до тех пор, пока не иссякнут слезы и боль не утихнет до терпимого уровня.
– Это, в первую очередь, психосоматическая реакция, – сказал профессор Бродер, снимая повязку после операции в частной глазной клинике Ганновера. – Ваш страх абсолютно понятен. Вы боитесь мира, который десятилетиями слышали, обоняли и чувствовали – но никогда не видели.
Что же, боль ощущалась пугающе реальной для воображения, вызванного страхом. Алина была благодарна за темные очки, которые ей выдали при выписке. «На всякий случай – пока мозг не привыкнет к зрительным образам».
Медсестра пообещала, что очень скоро они ей больше не понадобятся.
Но это «скоро» длилось уже несколько недель.
Поезд метро въехал на станцию, и Том-Том, сидящий у Алины между ног, резко напрягся. Пес всегда чувствовал, когда ей становилось плохо. Его шестое чувство было развито куда лучше, чем ее первое.
Как ни странно, на людях ей было легче снимать очки, чем дома перед зеркалом. Она всегда считала себя чувственной и выразительной женщиной. Не красавицей в классическом понимании, но с резкой, притягательной внешностью.
А на самом деле?
Своими недавно прооперированными глазами она видела себя странным двухмерным существом с круглым черепом и двумя пустыми впадинами подо лбом.
«Я выгляжу, как чудовище» – именно эта мысль пронеслась у нее в голове, когда Нильс наконец уговорил ее посмотреть в зеркало. И даже сейчас, когда поезд метро снова тронулся, а туннель погрузился во тьму, она боялась увидеть собственное отражение в стекле вагона. Она подумала, что, возможно, окружающие впечатления – странную обивку сидений в крапинку, слепящие лампы над головой и этот тяжелый парфюм, которым кто-то щедро надушился, поблизости, – было бы легче переносить с музыкой.
Алина вытащила смартфон из внутреннего кармана парки.
– Открой Spotify, – приказала она Siri. Это было неоспоримое преимущество мира, охваченного цифровым безумием. Если уж люди даже за семейным ужином не выпускают телефон из рук, то и в метро можно говорить со своим айфоном, не вызывая у окружающих ни капли удивления. – Включи плейлист Алины «Песни для глаз».
«Песни для глаз». Такое театральное название она дала своей подборке в одну из ночей, когда была охвачена жалостью к себе. Это было в больнице, вскоре после окончательного расставания с Цорбахом, с которым у нее никогда не было серьезных отношений, но который тем не менее ранил ее сердце сильнее многих мужчин до него. И то, что сейчас ее охватила внезапная меланхолия сразу после ответа Siri: «О'кей, Алина, я включу тебе твой плейлист „Песни для глаз“ на Spotify» было связано с неожиданным возвращением Цорбаха в ее жизнь.
«С вчерашним вторжением в мое личное пространство».
Вообще, пронзительный возглас в начале песни Майан «Junkie» должен был встряхнуть ее, но как только зазвучали почти гипнотические биты рэп-композиции, Алина еще глубже погрузилась в свою депрессивную меланхолию. Тем более что текст уже с первой строчки напоминал ей о, вероятно, безвыходном положении Фелины.