Себастьян Фитцек – Отрезанный (страница 60)

Увидев Линду, Херцфельд спросил:

– Где ты была? Я искал тебя, но ты словно сквозь землю провалилась.

– Собирала свои вещи, ведь на этом острове меня больше ничего не удерживает. Я уеду с первым паромом.

В ответ Пауль только кивнул, и в воздухе повисло гнетущее молчание, поскольку он не знал, что сказать этой женщине, подвергшей ради него свою жизнь опасности.

Тогда в секционном зале, где он нашел Линду после отчаянной борьбы с Дэнни, Пауль лишь ненадолго присел над ней. Теперь же он впервые увидел Линду такой, какой она была на самом деле, и вынужден был признать, что представлял ее себе совсем иной. Так часто бывает, когда человек рисует себе образ своего собеседника, основываясь только на его голосе.

Херцфельд ожидал встретить симпатичную, но уже одряхлевшую, несмотря на свои молодые годы, женщину. Интересную, но не красивую. Этакую художницу, которая больше ценит вид своих произведений, нежели свою внешность. Сейчас перед ним стояла знающая себе цену, со вкусом одетая, но не до конца осознающая собственную привлекательность женщина. С такими крутыми бедрами она никогда не получила бы контракт в модельном агентстве, но, скорее всего, Линда и не стремилась его добиться. Она нуждалась в нем так же, как в повторении событий последних часов.

– Я… я… – начал было Херцфельд, но совсем смутился, когда понял, что заикается.

Он так и не решил, какими словами отблагодарить Линду за то, что она для него сделала.

– Ты спасла мою дочь, – наконец сказал он.

Ответ Линды подействовал на него как ушат холодной воды. Пожалуй, даже еще жестче. Она глубоко вздохнула, отвесила ему звонкую пощечину, а затем зашипела, как рассерженная змея.

– Ты сказал, что мне надо потерпеть всего два часа, – с негодованием произнесла она. – Всего два часа, и ты вытащишь меня оттуда.

Изо рта у нее шел пар.

Херцфельд одной рукой начал растирать горящую щеку, держа другую перед лицом, защищаясь от возможных новых ударов.

– Черт! Я бы умерла, задержись ты еще чуть-чуть!

– Мне очень жаль.

– Плевала я на твою жалость.

С этими словами она опустила руки, тяжело вздохнула и достала из куртки пачку сигарет. Пауль понаблюдал за ее безуспешными попытками прикурить и образовал из своих ладоней нечто похожее на защитную перегородку от ветра.

– Благодарю, – прикурив, сказала она.

Потом Линда внимательно посмотрела на Пауля и заявила:

– Извини за пощечину, но ты ее заслужил.

Херцфельд промолчал, понимая, что заслужил не только это. Ведь на его совести было три самоубийства, зверски убитая судья, казненный садист и его, возможно, травмированная на всю оставшуюся жизнь дочь. И всего этого не было бы, если в свое время он пошел бы навстречу просьбе Мартинека и подделал улики. Тогда ему не пришлось бы заставлять Линду производить вскрытие трупов, а Эндеру не надо было бы бороться со смертью. Возможно, в этом случае и Линде не потребовалось бы сражаться за свою жизнь в темном морге, хотя поступки ее преследователя являлись, пожалуй, единственными, которые он не спровоцировал.

– Здесь стало хорошо, – сказала Линда, глядя на ярко освещенный вход в больницу. – Похоже, электричество снова в порядке.

Профессор согласно кивнул. Это было настоящим даром небес, что им удалось сформировать при помощи денег и добрых слов спасательную команду, найти такого отзывчивого бургомистра, отличного физиотерапевта и многих добровольцев, которые без всякой специальной подготовки и только на одном желании помочь смогли переоборудовать уцелевшую после удара стихии часть клиники во вполне рабочий лазарет.

Состояние Эндера и Дэнни с медицинской точки зрения удалось стабилизировать. Причем Херцфельд, хотя и не имел соответствующих навыков, изъявил готовность в случае крайней необходимости провести соответствующие операции прямо на острове. Но к счастью, этого не потребовалось, и раненых отправили на спасательном вертолете на материк. Погода заметно улучшилась, и, хотя корабли по морю еще ходить не могли, для спасательных вертолетов при взлете и посадке больше проблем практически не возникало.

– А где твой помощник? – немного игриво спросила Линда.

В этот момент ветер раздул ее челку, и Паулю показалось, что у нее на лбу промелькнуло несколько плохо заживших шрамов.

– Ему уже лучше, – ответил он.

Ингольф на самом деле вполне поправился и даже поинтересовался у бургомистра относительно того, имеется ли на Гельголанде служба доставки суши, а получив отрицательный ответ, пришел к выводу, что на омываемом со всех сторон морем острове отсутствие такой службы является существенным пробелом в развитии местного рынка. У практиканта явно прошли все неприятные ощущения в желудке после столь плохо перенесенного полета.

– Дай, что ли, и мне тоже, – попросил Херцфельд сигарету у Линды.

Это был первый случай со времени его учебы, когда он решил «стрельнуть» сигарету. Однако нарушить самим же установленный запрет ему не пришлось, поскольку входные двери клиники открылись, и на пороге показалась одна из добровольных медсестер. Она назвала свое имя, но Пауль мгновенно забыл его, услышав, что Ханна только что пришла в себя.

Глава 64

Войдя в узкую больничную палату, Херцфельд ожидал увидеть свою дочь в сумеречном состоянии и ослабшей от ужасов последних дней. Однако он ошибся. Она полностью отдавала отчет своим поступкам и буквально горела от злости.

– Чего ты хочешь? – произнесла она.

Всего три слова, да и то полные горечи и враждебности. – Я пришел, чтобы… – начал было Пауль, но тут же осекся, заметив сверкающие от ярости глаза Ханны.

Она выпрямилась на больничной койке. Щеки у нее ввалились, и лицо девушки было еще достаточно бледным, но в глазах горело столько энергии, сколько мог вызвать один только безграничный гнев.

– Ты пришел, чтобы предстать передо мной в образе спасителя? – заявила она и попыталась, сидя на койке, изобразить поклон.

При этом Ханна сделала рукой такое движение, как будто бы Херцфельд был королем, а она – его подданной.

Он хотел было подтащить к кровати от стола для посетителей деревянный стул, но передумал и остался стоять.

– Я просто хотел посмотреть, как ты себя чувствуешь.

– Зачем?

Пауль с удивлением посмотрел на нее, а она демонстративно заявила:

– Да, я спрашиваю тебя. Почему именно сейчас?

Никогда раньше он не видел ее столь враждебно настроенной. Ни по отношению к себе, ни по отношению к другим.

– Ага, – произнесла Ханна, и ее лицо ожесточилось еще больше. – Сначала со мной должно что-нибудь произойти, чтобы ты удосужился наконец появиться.

Слезы ручьем покатились из ее глаз, но она даже не попыталась их вытереть.

– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это.

– Тебе жаль? – воскликнула она.

При этом она так сильно сжала кулаки, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Тебе жаль? – чуть ли не закричала Ханна. – Я видела, как она умирала, папа! Девушка была такой же молодой, как я! И я, черт побери, вынуждена была смотреть каждую деталь мучений, которые этот зверь причинял ей!

– Я знаю, малышка. И видит Бог, чего бы я только не дал, чтобы всего этого не случилось!

– Все это происходило на моих глазах! Я видела ее глаза и знала, о чем она думала! То, что она чувствовала, в то время как он…

Ханна обессиленно замолчала и закрыла глаза. При этом Херцфельд понимал, что перед ее внутренним взором вновь предстали самые ужасные сцены пыток несчастной Ребекки.

– Тебе не надо было это смотреть, – сказал Херцфельд и подошел к ее кровати.

В этот момент по всему телу Ханны пробежала такая сильная дрожь, что он испугался, как бы игла капельницы не выскочила из ее вены.

– Картины были ужасными, но это не самое худшее из того, что мне довелось пережить, – дрогнувшим голосом сказала Ханна. – Еще хуже было то, что он сказал. А сказал этот Задлер то, что собирается сделать с ней, когда вернется. Поверь мне, папа, я бы тоже повесилась.

Она вновь открыла глаза и посмотрела на Херцфельда таким ясным и холодным взглядом, какого он раньше у своей дочери никогда не замечал.

– Разве ты не могла остановить просмотр записи? – спросил Пауль. – Чем они угрожали тебе, если ты не станешь смотреть?

Ее ответ оказал на него такое же воздействие, как удар молотом:

– Они мне вообще не угрожали.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что и говорю. Меня никто не принуждал. Я смотрела запись добровольно.

Херцфельд озадаченно заморгал, а потом спросил:

– Но ради всего святого, малышка, зачем?

– Затем, что мне этого хотелось.

– Никто не хочет смотреть что-либо подобное, дорогая!