Себастьян Фитцек – Отрезанный (страница 25)

– Не вам одному. Дело вот в чем. Когда мне было тринадцать лет, мы переехали из Гамбурга в Берлин-Целендорф, и я потерял всех своих друзей.

– Должно быть, это было чертовски трудное время, – стараясь быть лаконичным, прокомментировал Херцфельд.

– Верно, и вот однажды, когда я стоял один-одинешенек и переживал, что рядом нет моих старых друзей, с которыми мы играли еще в песочнице, мне в голову пришла мысль: «Ингольф, дружище, а ведь наверняка ты не один такой, и многим так же плохо, как и тебе». Короче, я основал вебсайт, на котором школьники могут поддерживать связь между собой.

– Оставайтесь близко! – бросил Херцфельд.

Ингольф в ответ сверкнул своей обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Это был не более чем публичный поэтический альбом. Ты выкладываешь в нем фотографию, твои друзья тебя находят и пишут что-нибудь на стене. Конечно, я не был единственным гением, почувствовавшим дух времени. Появились, как грибы после дождя, школьные, студенческие и прочие социальные сети. Фейсбук не являлся исключением.

– Какое несчастье! – заметил Херцфельд.

– Наоборот! Это было настоящим счастьем! Уже вскоре на моем сайте зарегистрировалось свыше сорока тысяч учеников. И вот на мою электронную почту пришло письмо от конкурентов.

– Позвольте мне угадать, – прервал Ингольфа профессор. – Вы продали свой сайт за миллион?

На лице практиканта вновь появилась игривая улыбка.

– Умножьте на четырнадцать.

– Четырнадцать миллионов евро? – От удивления у Херфельда опять чуть было не отвисла челюсть, но он вовремя сдержался и плотно сжал губы.

Ингольф снова рассмеялся и с присущим ему юношеским задором проговорил:

– Перечислены на мой счет как раз к моему четырнадцатилетию. Глупо, я знаю, но мне понравилась символика.

– И теперь этими деньгами вы финансируете избирательную кампанию вашего отца?

В ответ Ингольф хитро покачал головой.

– Папа от своих капиталов получает только проценты, – ответил он. – А вот Харпер, в отличие от него, смог выгодно вложить большую часть моих денег. Мой же отец вложил свое состояние в сделки с недвижимостью и в бесполезные инвестиционные фонды, и в результате не только не преумножил свои деньги, а совсем наоборот.

Не успел Херцфельд толком поразмыслить над тем, уж не дурачит ли его практикант, как звонок Бабетты вновь вернул его к действительности. Он укоризненно поглядел на свой мобильник, ведь на мгновение профессор на самом деле отвлекся от мрачных мыслей, а этот вызов снова швырял его в водоворот тяжелых дум о судьбе дочери. Перед ним опять возникла картина вырванного языка, которая никак не хотела исчезнуть из его головы.

– Да? – произнес он в телефон, почувствовав, как в противоположность «порше», который ехал все медленнее и медленнее, ускорился его пульс.

– Я нашла! – радостно сказала секретарша, в то время как Херцфельд спросил себя, а хочет ли он на самом деле услышать то, что она узнала.

Однако Бабетта начала говорить, и уже после ее первых слов профессор вспомнил, в связи с чем он слышал и, более того, читал про эту Фредерику Тевен. Напрасно Пауль надеялся, что тот ужас из его прошлого никогда к нему не вернется. Он жестоко ошибался!

Херцфельд закрыл глаза и вспомнил весь тот кошмар четырехлетней давности, отголоски которого, подобно землетрясению, настигли Пауля в данную секунду. С этого момента он знал, что положение его дочери безнадежно.

Четырьмя годами ранее

Берлин

В тот самый день, когда события стали развиваться не по задуманному сценарию и мир перестал улыбаться доктору Свену Мартинеку, остекленную надстройку Института судебной медицины на Турмштрассе заливали яркие лучи солнца. Часы показывали около восьми, и это было время, когда утреннее совещание только что закончилось.

Именно в тот день Херцфельд вообще не должен был находиться в стенах одной из клиник Шарите[8], ведь чемоданы для короткого путешествия с Петрой стояли уже упакованными. С дочерью Ханной они договорились, чтобы она в виде исключения осталась дома и дала родителям шанс еще раз попробовать наладить свои отношения во время поездки в ближайшие выходные в Барселону.

До регистрации на самолет оставалось всего два часа, и под халатом у Херцфельда уже были узкие шорты до колен и футболка. Ведь если бы не просьба его старого друга и наставника профессора Биля оказать помощь в проведении коллегиального обследования, он уже сидел бы в такси и направлялся в аэропорт. Таким образом, его жена Петра поехала вперед одна (что, как выяснилось позже, явилось плохим предзнаменованием), а Херцфельд оказался перед секционным столом, на котором лежал труп мужчины без головы.

– Мы действительно не знаем, что и думать, Пауль, – сказал старый профессор, протирая уставшие глаза.

Мешки под глазами у Биля были такими же большими, как пакетики для чая и, двигаясь вокруг стола, он шаркал ортопедическими полуботинками. Они не виделись всего два года, но при взгляде на своего старого научного руководителя и наставника у Херцфельда создалось впечатление, что времени прошло гораздо больше. Биль выглядел намного старше своих шестидесяти четырех лет, хотя и был гораздо живее, чем тело, лежавшее перед ним на столе.

– Убитый был найден в своей машине?

– Да. Он сидел пристегнутым на водительском сиденье, положа обе руки на руль. Машина стояла припаркованной под деревом на аллее в федеральной земле Бранденбург. При этом никаких вмятин либо царапин на кузове автомобиля не обнаружено.

– Значит, несчастный случай исключается?

– Да, но тем не менее… – задумчиво проговорил Биль и указал рукой на стоявший рядом второй секционный стол, на котором лежала отрезанная мужская голова.

«Тем не менее что-то послужило причиной, которая привела к ситуации, стоившей мужчине головы», – мысленно закончил Херцфельд фразу опытного судмедэксперта.

– Мы нашли голову на заднем сиденье, – продолжал Биль. – Картина следов крови в салоне автомобиля не оставляет сомнений в том, что голова была отделена, когда мужчина сидел на водительском сиденье. Об этом свидетельствуют брызги крови на спинке водительского кресла и на полу под ним, а также мельчайшие следы капель на обивке заднего сиденья машины.

Пауль подошел поближе к секционному столу, который, в отличие от столешницы из нержавеющей стали, как это было принято в Федеральном ведомстве уголовной полиции, имел плиту, выполненную из мрамора песочного цвета. Здесь вскрытие производилось еще на оригинальной рабочей поверхности времен Рудольфа Вирхова[9].

«Отрезано как на гильотине», – подумал Херцфельд, глядя на резаную рану.

Голова была отделена от туловища точным и сильным ударом в районе нижней части гортани.

– Что говорят в научно-экспертном отделе?

– Чужеродного ДНК и необычных тканевых волокон не обнаружено. Нет и чужих отпечатков ног и пальцев. Мужчине – пятьдесят четыре года, женат. Во время обезглавливания, вероятно, был в машине один.

Херцфельд вновь осмотрел туловище трупа, из которого внутренние органы были уже изъяты. Немного подумав, он предположил:

– Может, он сидел в кабриолете? И мягкий верх был открыт?

– Откуда ты это знаешь? – удивился Биль, еще раз заглянув в полицейский протокол.

Вместо ответа Пауль только покачал головой, ведь картина произошедшей трагедии складывалась постепенно.

– А как насчет прощального письма? – наконец спросил он.

Мешки под глазами Биля начали дергаться. Такое происходило всегда, когда он нервничал.

– Ты думаешь, что это самоубийство? – проговорил светило судебной медицины.

Херцфельд кивнул и сказал:

– Я бы на вашем месте еще раз осмотрел место обнаружения машины с трупом в поисках дерева или другой неподвижной опоры, где можно было бы прикрепить трос. При этом особое внимание я бы уделил поиску там или поблизости длинной крепкой веревки или тонкого стального троса.

Странный случай со смертельным исходом напомнил Паулю похожий прецедент, произошедший в США, где тоже нашли обезглавленный труп. В ходе расследования выяснили, что один уставший от жизни человек прикрепил тонкий стальной трос к стволу дуба, а другой его конец в виде петли набросил себе на шею. Затем самоубийца сел на свой мотоцикл, рванул с места на большой скорости и сам себя обезглавил. После смерти водителя мотоцикл потерял управление и был найден в поле без единой царапины. Голова же лежала всего в нескольких метрах позади него.

Херцфельд намеревался уже ознакомить Биля с ходом своих мыслей, как дверь в секционный зал распахнулась, и к ним стремительно ворвался их коллега, фотографии которого не сходили с газетных страниц за последнюю неделю.

– Свен, что происходит? – только и успел сказать Херцфельд, перед тем как отбить первый удар.

Кулак доктора Свена Мартинека был явно нацелен в подбородок Херцфельда, но тот вовремя увернулся, и удар, да и то довольно слабый, пришелся в предплечье. Не желая продолжения драки, Пауль отбежал от Мартинека и встал по другую сторону секционного стола. Биль, ошеломленно взиравший на непонятную ему стычку, тоже поспешил ретироваться, увидев, что Свен схватился за секционный нож.

– Три с половиной года! – брызгая слюной, орал Мартинек.

При этом у него изо рта пошла пена, как у бешеного. Общее впечатление невменяемости доктора усугублял мятый костюм с плохо завязанным галстуком, обмотавшимся вокруг шеи, словно шарф.