Себастьян Фитцек – Фаза Быстрого Сна (REM) (страница 40)
Она подумала о Нико. О том, что его жизнь держится не только на нитях кокона, в который он замотан, но прежде всего — на ней.
Демонический паразит? Или первозданная сила, необходимая, чтобы раз и навсегда покончить с кошмаром, ставшим явью?
Алисé крепко сжала веки, чтобы в случае необходимости закрыть глаза быстрее. У неё сохранилось лишь смутное, подавленное воспоминание обо всём этом. Сейчас она увидит то давнее событие как в фильме ужасов. В предельно чётких образах.
Она увидела, как отец яростно говорил что-то Казимиру. Дядя в этом сне был одет в строгий костюм и выглядел внушительно — полная противоположность немощному, неопрятному старику, который, захлёбываясь кровавым кашлем, рассказал ей все эти пугающие вещи.
Они с отцом явно ссорились, бурно жестикулируя. Отец то и дело оборачивался к ней.
Песня Мадонны, звучавшая, по-видимому, по кругу, начала заедать. Слова королевы поп-музыки растягивались, как жвачка, и ноты опускались всё ниже, ниже, ниже…
Алисé увидела, как её четырёхлетнее «я» подалось вперёд на сиденье, чтобы заглянуть в зеркало заднего вида. Что-то было не так с глазом. Девочка тёрла веки, будто они воспалились, а потом, кажется, заметила в зеркале нечто. Алисé знала, что именно.
Внезапно девочка обернулась. Алисé тоже увидела.
Тёмная тень надвигалась сзади. Она обволокла машину, заставила её содрогнуться и в конце концов оторвала от земли. Девочка в салоне озиралась в панике — точно так же, как тогда, подо льдом, когда атака шла со всех сторон. Тьма поглотила её во второй раз.
Но тень двинулась дальше — к отелю.
Алисé видела, как Казимир уставился в небо, и как её отца наконец настиг туман — уже не чёрный, а внезапно ставший красным. Как этот туман подхватил его и вздёрнул на несколько метров над землёй. Как проник в него. И как разорвал пополам.
И как его кровь разлетелась мельчайшими капельками, унесёнными ветром, — пока от него не осталось ничего.
Алисé закрыла глаза. И не могла понять, принадлежит ли голос, который она слышала, ещё сну, транслируемому Сомнакуляром, — или кто-то стоял рядом с ней, прямо здесь, в этом зале, и шептал ей на ухо.
Женский голос. И он говорил ей прямо противоположное тому, что когда-то завещал отец:
— Засыпай, малышка. Не борись. Только ты можешь нас спасти.
Алисé, уже твёрдо уверенная, что соскальзывает в царство снов, отчаянно надеялась, что голос не лжёт, когда произносит:
— Ты должна уснуть, чтобы освободить то, что ты по-настоящему любишь.
Она надеялась, что поступает правильно, когда перестаёт бороться со сном и позволяет себе падать — глубже, глубже, ещё глубже, — чтобы высвободить то, что таилось внутри неё.
В последний раз она заколебалась. Подумала, не сорвать ли очки с головы. Но тут её швырнуло вниз — как в воздушной яме при полёте. Разум понёсся с головокружительной скоростью в лифте, устремлённом в бездну, и остановился на этаже с табличкой «REM».
Двери разъехались — и она вывалилась из лифта прямо в свой самый страшный кошмар.
ГЛАВА 67.
Алисé стояла перед зеркалом в ванной комнате. Она вглядывалась в своё отражение, изучала собственное лицо, свои сине-зелёные глаза.
Рядом со зрачком левого глаза, за белком, что-то вздувалось. Большим и указательным пальцами она раздвинула веки, чтобы рассмотреть получше. И в ужасе отшатнулась на шаг — потому что то, что давило изнутри на её глазное яблоко, были руки. Человеческие руки, словно пытавшиеся разорвать глазное яблоко, как резиновую плёнку.
А затем в голове раздался женский голос:
Давление на левый глаз нарастало — неважно, закрывала она его, держала открытым или моргала. Алисé упёрлась ладонями в глазницу, словно могла вдавить обратно руки, рвущиеся изнутри.
Но вышло наоборот: чем сильнее она давила, тем яростнее нарастал напор изнутри черепа. Жгучая, пронзительная боль вырвала из неё крик. Кровь хлынула по лицу — глазное яблоко лопнуло.
Руки изнутри вцепились в разорванную склеру, раздвинули её и протиснулись сквозь образовавшуюся щель наружу.
Алисé отшатнулась, рухнула и осталась лежать без сознания на холодном кафеле ванной.
ГЛАВА 68.
Её разбудило нечто такое, чего она не слышала, казалось, целую вечность: птичий щебет.
Несколько воробьёв весело и беззаботно соревновались, кто возьмёт самую высокую ноту. А тело её согревали солнечные лучи.
И в самом деле — унылый осенний дождь бесследно исчез. Вместо него бабочки порхали с цветка на цветок здесь, в саду отеля «Де Виль».
Она изумлённо огляделась и обнаружила, что сидит за столиком бистро, накрытым свежей выпечкой и кофе. Несколько таких же столиков стояли под раскрытыми зонтами вокруг фонтана. Все были пусты — кроме её.
— Привет, милая!
Женщина, опустившаяся на стул напротив, улыбнулась ей — лучезарнее солнца на безоблачном небе. Приветливее фиолетовых гортензий на клумбах перед живой изгородью из лавровишни, окаймлявшей гостиничный сад. От неё пахло полевыми цветами — в точности как от луга, на котором они сидели.
— Как ты, Алисé?
Узнать эту женщину не составило труда, хотя выглядела она теперь куда здоровее — без глубоких теней под глазами, с живым румянцем на щеках. Живот беременной исчез. Вместо больничной сорочки на ней было летнее платье с пастельным узором пейсли.
Да, она изменилась, но перед ней, безошибочно узнаваемая, сидела…
— Хелен?
Алисé едва не спросила: «Мама?» — но слово не шло с губ. Рассудок и без того отказывался принимать эту сцену, похожую на сон, хотя по ощущениям сном она не была.
— Можешь называть меня так, если хочешь, — ответила женщина и протянула руку через столик.
Алисé уставилась на тонкие пальцы, но не решилась их коснуться.
— Спасибо, что отпустила меня.
Алисé сделала глоток из кофейной чашки, которую кто-то, очевидно, успел наполнить.
— Значит, папа был прав? Ты… ты не чудовище?
Хелен рассмеялась.
— Нет, не чудовище.
— Но кто… я хочу сказать:
— А ты как думаешь?
Алисé вспомнила, что рассказывал ей Казимир о теории отца.
— Душа моей матери?
— Приблизительно.