Себастьен-Рош Николя – Максимы и мысли. Характеры и анекдоты (страница 13)
Не раз уже отмечено, что те, кто занимается физикой, естественной историей, физиологией или химией, обычно отличаются мягким, уравновешенным и, как правило, жизнерадостным нравом, тогда как авторы сочинений по вопросам политики, законоведения и даже морали — люди угрюмые, склонные к меланхолии и т. д. Объясняется это просто: первые изучают природу, вторые — общество; первые созерцают создания великого творца, вторые вглядываются в дело рук человека. Следствия не могут не быть разными.
Если хорошенько вдуматься, какой остротой восприятия, тонкостью слуха, чувством ритма и другими редкостными свойствами ума и души надо обладать, чтобы любить, понимать и по достоинству оценивать хорошие стихи, то поневоле придешь к выводу, что, невзирая на притязания людей из всех слоев общества, мнящих себя арбитрами в области изящной словесности, у поэтов в общем еще меньше истинных судий, чем у геометров. Конечно, поэты могли бы вовсе пренебречь публикой и, считаясь лишь со знатоками, поступать со своими трудами так, как поступал со своими знаменитый математик Вьет[90] в те времена, когда занятия математикой были делом куда менее распространенным, чем сейчас: он издавал ограниченное число экземпляров, а затем дарил их тем, кто мог уразуметь его книгу, насладиться ею или опираться на нее в своей работе. Об остальных Вьет просто не думал. Но он был богат, а большинство поэтов бедно. К тому же, возможно, геометры не наделены таким тщеславием, как поэты, а если и наделены, то находят ему лучшее применение.
У иных людей остроумие (инструмент, пригодный в любом деле) — это всего лишь природный дар, который деспотически завладевает ими и уже не подвластен ни их воле, ни разуму.
Мне хочется сказать о некоторых метафизиках то, что Скалигер[91] сказал о басках: «Говорят, они понимают друг друга, но, по-моему, это враки».
Имеет ли право философ, обуреваемый тщеславием, презирать придворного, обуреваемого корыстью? На мой взгляд, вся разница между ними в том, что один из них уносит луидоры, а другой уходит, вполне довольный тем, что слышал их звон. Намного ли выше Даламбер,[92] который из тщеславия угодничал перед Вольтером, любого из угодников Людовика XIV, добивавшихся пенсии или выгодного места?
Когда наделенный приятными свойствами человек из кожи вон лезет ради невысокой чести прийтись по вкусу людям, не входящим в число его друзей (а к этому стремятся многие, особенно литераторы, ибо для них умение нравиться превратилось в ремесло), то ясно, что движет им при этом либо корысть, либо тщеславие. Он выступает в роли не то куртизанки, не то кокетки или, если хотите, комедианта. Порядочен лишь тот, кто старается быть приятным в кругу людей, которые по душе ему самому.
Кто-то сказал, что заимствовать у древних — значит заниматься пиратством в открытом море, а обкрадывать новейших авторов — значит промышлять карманным воровством на улицах.
Иной раз блестящие стихи слетают с пера человека отнюдь не блестящего; значит, он обладает тем, что мы называем талантом. Бывает и так: стоит блестящему человеку взяться за писание стихов, как мысли его теряют всякий блеск; это с несомненностью доказывает, что он лишен поэтического дара.
Большинство произведений, написанных в наше время, наводит на мысль, что они были склеены за один день из книг, прочитанных накануне.
Хороший вкус, такт и воспитанность связаны между собой куда теснее, чем желательно считать литературной братии. Такт — это хороший вкус в поведении и манере держать себя, а воспитанность — хороший вкус в беседе и речах.
В «Риторике» Аристотеля[93] есть отличная мысль о том, что всякая метафора, основанная на аналогии, должна быть убедительной и в том случае, если ее перевернуть. Так, мы говорим, что старость — это зима жизни. Переверните метафору, сказав, что зима — это старость года, и она прозвучит столь же убедительно.
В литературе, как и в политике, стать великим или хотя бы произвести значительный переворот может лишь такой человек, который родился вовремя, то есть когда почва для него уже была подготовлена.
Вельможи и остроумцы — вот два сорта людей, которые тяготеют друг к другу и обладают немалым сходством: первые пускают немного больше пыли в глаза, вторые поднимают немного больше шуму, чем прочие смертные.
Литераторы любят тех, кого они развлекают, как путешественники — тех, кого они приводят в изумление.
Что представляет собой литератор, не обладающий возвышенным характером, достойными друзьями и хотя бы небольшим достатком? Если этого последнего преимущества он лишен в такой степени, что не может пристойно существовать в кругу общества, к которому принадлежит па праву таланта, зачем тогда ему свет? Не единственный ли для него выход — замкнуться в уединении, где он сможет совершенствовать свою душу, свой характер, свой разум? Зачем ему терпеть иго общества, не получая взамен ни одного из тех преимуществ, которыми оно награждает своих сочленов, принадлежащих к другим слоям? Многие литераторы, принужденные принять этот выход, уже обрели счастье, которое прежде тщетно пытались отыскать. Они с полным основанием могут сказать, что получили все именно тогда, когда им во всем было отказано. Как часто приходится нам вспоминать слова Фемистокла: «Увы! Мы погибли бы, если бы не погибли!».[94]
Прочитав какой-нибудь труд, отмеченный духом добродетели, люди нередко говорят: «Жаль, что автор не пожелал рассказать в своем сочинении о самом себе, лишив нас тем самым возможности проверить, действительно ли он таков, каким кажется». Что греха таить — сочинители дали немало поводов для подобных рассуждений; однако я не раз убеждался, что читатели прибегают к таким рассуждениям лишь для того, чтобы им не пришлось восхищаться высокими истинами, запечатленными в писаниях порядочного человека.
Писатель, наделенный хорошим вкусом, являет собой в кругу нашей пресыщенной публики то же зрелище, что молодая женщина среди старых распутников.
Тот, кто слегка приобщился к философии, презрительно относится к знаниям, но тот, кто ею проникся, глубоко их уважает.
Поэт, да обычно и всякий литератор, редко когда наживается на своем труде; что же до публики, то ее отношение к автору можно определить как нечто среднее между «Благодарю вас!» и «Пошел вон!». Таким образом, ему остается одно: наслаждаться самим собою и каждой минутой своей жизни.
Молчание автора, сочинявшего прежде хорошие книги, внушает публике больше уважения, чем плодовитость сочинителя посредственных произведений; точно так же безмолвие человека, известного своим красноречием, действует куда сильнее, нежели болтовня заурядного говоруна.
Шемало литературных произведений обязано своим успехом убожеству мыслей автора, ибо оно сродни убожеству мыслей публики.
Как посмотришь на состав Французской академии, так невольно начинаешь думать, что девизом своим она избрала стих Лукреция:[95]
Почетное звание члена Французской академии подобно кресту Святого Людовика, который можно увидеть и на том, кто ужинает в Марлийском дворце,[97] и на том, кто заканчивает день в третьеразрядной харчевне.
Французская академия подобна парижской опере, которая существует на средства, не имеющие к ней никакого отношения, вроде обязательных отчислений в ее пользу со всех провинциальных оперных театров, платы за право пройти из партера в фойе и т. д. Вот и Академия живет за счет раздаваемых ею привилегий. Она точь-в-точь как Сидализа у Грессе:[98]
Литература и в особенности театр дают сейчас людям возможность приобрести репутацию, как некогда заморские острова давали возможность нажить добро: достаточно было туда приехать, чтобы тотчас же разбогатеть. Но большие состояния, нажитые предками, обернулись ущербом для потомков, ибо земли, прежде плодородные, оказались совершенно истощенными.
В наши дни театральный и литературный успех смехотворен, и только.
Философия распознает добродетели, полезные с точки зрения нравственной и гражданской, красноречие создает им известность, поэзия превращает их в общее достояние.
Красноречивый, но грешащий против логики софист по сравнению с оратором-философом — это то же, что ловкий фокусник по сравнению с математиком, что Пинетти[99] по сравнению с Архимедом.[100]
Можно иметь в голове множество идей и быть при этом неумным человеком, как можно командовать множеством солдат и быть при этом плохим генералом.
Сколько нареканий вызывают обычно литераторы, удалившиеся от светской жизни! Им хотят навязать интерес к обществу, которое ни в чем; их не поддерживает, хотят заставить их вечно присутствовать при лотерейных розыгрышах, в которых они не могут принять участие.
В древних философах меня больше всего восхищает их стремление жить в согласии со своими теориями. Примером тому могут служить Платон,[101] Теофраст[102] да и другие. Практическая нравственность входила в их философию столь важной составной частью, что многие из них стали главами школ, не написав при этом ни одной строчки: достаточно назвать Ксенократа,[103] Полемона,[104] Левкиппа[105] и других. Сократ[106] не написал ни единого труда и изучил из всех наук одну лишь науку о нравственности, но это не помешало ему занять первое место среди философов своего времени.