Себастиан Брант – Похвала Глупости. Корабль дураков (страница 2)

Это высказано более смело и более холодно, чем у Макиавелли, и более независимо от предварительных суждений, чем у Монтеня. Но сам Эразм не желает стоять за всем этим: все это говорит Глупость!

Целый ряд общественно-полезных качеств незаметно вручаются Глупости: благожелательность, дружелюбие, склонность к любованию и восхищению. Чем бездарнее человек, тем более он сам собою доволен, тем более другие им восхищаются. Посмотри хотя бы на профессоров, поэтов, ораторов! Так уж устроен человеческий ум, что его более захватывает всяческая чепуха, нежели истина. Загляни в церковь: когда проповедуют о вещах важных, все скучают, зевают и клюют носом. Но начни ораторствующий рассказывать что-либо из бабьих сказок, они сразу же взбадриваются, выпрямляются и ловят каждое его слово.

Персона Глупости исполинской фигурой нависает над эпохой Ренессанса. На ней дурацкий колпак с бубенцами. Ее громкий, неудержимый смех раздается над всем, что есть глупого, без различия, к какому виду глупости это относится.

Сам Эразм впоследствии всегда говорил о своей «Похвале Глупости» уничижительно. По его словам, он считал это свое творение столь незначительным, что его не стоило бы даже предлагать издателям; однако ни одно из его сочинений не принимали с таким восторгом. Однако пренебрежительные оценки давались им не без умысла, ведь «Похвала Глупости» сулила ему не только успех и радость: время, в которое он жил, было крайне чувствительным и очень плохо принимало сатиру, если казалось, что она направлена против официальных лиц. Все снова и снова вынужден Эразм защищать свое блещущее остроумием сочинение: знай он, что в нем усмотрят столько обидного, он, пожалуй, утаил бы его, – пишет в 1517 г. Эразм.

Следует ли пожалеть Эразма за то, что из всех его сочинений, составляющих десять томов in folio, действительно живой остается только «Похвала Глупости»? Она, пожалуй, единственное из его сочинений, которое вызывает желание прочесть его ради него самого. Другие написанные им сочинения, возможно, были более учеными, пожалуй, даже, оказали большее влияние на современников. Но их время прошло. Непреходящей остается лишь «Похвала Глупости». Ибо лишь там, где юмор пронизывал светом этот ум, становился он подлинно глубокомысленным. В «Похвале Глупости» Эразм дал нам то, что никто, кроме него, дать миру не смог бы.

СЕБАСТЬЯН БРАНТ И «КОРАБЛЬ ДУРАКОВ»

Себастьян Брант был первым ребенком члена городского совета Страсбурга и трактирщика «Великого общежития Золотого льва» Диболта Бранта Младшего и его жены Барбары Брант, уроженки Страсбурга.

Его отец умер в 1468 году, о жизни самого Бранта ничего не известно, пока он не начал учиться в Базеле в 1475 году: в зимнем семестре 1475-1476 года Брант изучал искусство и право в муниципальном базельском университете. В 1478 году Брант получил степень бакалавра права, а после завершения учебы женился на гражданке Базеля Элизабет Бургис. Ее отец был гильдмастером Базельской столовой фабрики.

В 1489 году Брант получил докторскую степень и с тех пор являлся полноправным членом коллегии профессоров. Он преподавал оба права, то есть каноническое (церковное) и римское (гражданское) право, кроме того, с 1484 года регулярно писал стихи.

В литературной сфере базельские годы Бранта характеризовались активной публикационной активностью, начавшейся с 1490-х годов. Помимо стихов, он издавал специальную литературу и занимался листовками и брошюрами. Между 1490 и 1500 годами он прославился в литературе благодаря «Кораблю дураков» (1494) и множеству стихотворений.

В 1501 году Брант переехал в Страсбург. Проработав некоторое время юристом, он был назначен городским секретарем и канцлером, став, таким образом, высшим административным должностным лицом. После этого литературная деятельность Бранта изменилась: он больше выступал как пропагандист чужих литературных произведений, но почти не публиковал свои собственные творения.

«Корабль дураков» (нем. Narrenschiff, оригинальное название в XV веке – Daß Narrenschyff ad Narragoniam), книга, в которой Брант очень зло и метко бичует пороки и глупость своих современников, пользовалась огромной популярностью благодаря здравому смыслу, прямоте и остроумию, а также знанию жизни и людей, которыми она проникнута. Она многократно издавалась и переделывалась и была переведена не только на латинский, но и на большинство европейских языков.

В книге «Корабль дураков» всевозможные пороки рассматривались Брантом как разновидности глупости, глупцы выступали как олицетворение пороков. «Дураки» Бранта – сто одиннадцать разновидностей человеческой глупости. Каждый из персонажей персонифицирует какую-то одну человеческую слабость (себялюбие, стяжательство, дурные манеры, бражничество, прелюбодеяние, зависть и т. п.), но все пороки, с точки зрения автора, проистекают вследствие природной человеческой глупости.

Персонажи Бранта лишены индивидуальности (имен, биографий, характеров), так как образ создается исключительно тем, что наделяется всепоглощающей страстью. Герой не выступает в повествовании в одиночестве, а всегда в сообществе ему подобных.

Галерея образов дураков многолика. Это и дурачки-старички, обучающие молодых всяческому вздору; это и волокиты, готовые терпеть любые издевки плутовки Венеры; это и сплетники, интриганы и склочники. На «корабле» находятся и самовлюбленные, подхалимы, игроки, лже-святоши, врачи-шарлатаны и блудницы.

Изображая вереницу дураков разных сословий и профессий, собирающихся отплыть в царство глупости, Брант обличает невежество и своекорыстие, мир торжества «господина Пфеннига», забвение князьями, попами, монахами, юристами заботы об общем благе. Нравоучительные сентенции, народные пословицы и поговорки пронизывают всю ткань его произведения. Брант остро ощущает необходимость и неизбежность перемен в жизни общества.

Став «зерцалом» многообразнейшей и всеобщей человеческой глупости, книга положила конец жанру средневековой «сословной сатиры». Ее новизна заключалась в бодрящей, живой авторской интонации, исполненной оптимизма и гуманистической идеи улучшения мира.

Эразм Роттердамский

ПОХВАЛА ГЛУПОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Эразм Роттердамский – своему милому Томасу Мору1 – привет.

В недавние дни, возвращаясь из Италии в Англию и не желая, чтобы время, проводимое на лошади, расточалось в пустых разговорах, чуждых музам2 и литературе, я либо размышлял о совместных ученых занятиях, либо наслаждался мысленно, вспоминая о покинутых друзьях, столь же ученых, сколь любезных моему сердцу. Между ними и ты, милый Мор, являлся мне в числе первых: вдали от тебя я не менее наслаждался воспоминаниями, нежели, бывало, вблизи – общением с тобою, которое, клянусь, слаще всего, что мне случалось отведать в жизни. И вот я решил заняться каким-нибудь делом, а поскольку обстоятельства не благоприятствовали предметам важным, то и задумал я сложить похвальное слово Глупости. «Что за Паллада внушила тебе эту мысль?» – спросишь ты. Прежде всего, навело меня на эту мысль родовое имя Мора, столь же близкое к слову мория3, сколь сам ты далек от ее существа, ибо, по общему приговору, ты от нее всех дальше. Затем мне казалось, что эта игра ума моего тебе особенно должна прийтись по вкусу, потому что ты всегда любил шутки такого рода, иначе говоря – ученые и не лишенные соли (ежели только не заблуждаюсь я в оценке собственного моего творения), и вообще не прочь был поглядеть на человеческую жизнь глазами Демокрита4. Хотя по исключительной прозорливости ума ты чрезвычайно далек от вкусов и воззрений грубой толпы, зато благодаря необыкновенной легкости и кротости нрава можешь и любишь, снисходя до общего уровня, играть роль самого обыкновенного человека. А значит, ты не только благосклонно примешь эту мою ораторскую безделку, эту памятку о твоем товарище, но и возьмешь ее под свою защиту; отныне, тебе посвященная, она уже не моя, а твоя.

Найдутся, быть может, хулители, которые станут распространять клевету, будто легкие эти шутки не к лицу теологу и слишком язвительны для христианского смирения; быть может, даже обвинят меня в том, что я воскрешаю древнюю комедию или, по примеру Лукиана5, подвергаю осмеянию всех и каждого. Но пусть те, кого возмущают легкость предмета и шутливость изложения, вспомнят, что я лишь последовал примеру многих великих писателей. Сколько веков тому назад Гомер воспел Батрахомиомахию6, Марон – комара и чесночную закуску7, Овидий8 – орех! Поликрат написал похвальное слово Бусириду, которое затем исправил Исократ9, Главк восхвалял неправосудие10, Фаворин – Терсита11 и перемежающуюся лихорадку, Синесий12 – лысину, Лукиан – муху и блоху13, Сенека сочинил шуточный апофеоз Клавдия14, Плутарх – разговор Грилла с Улиссом15, Лукиан и Апулей – похождения осла16 и уже не помню кто – завещание поросенка17 по имени Грунний Корокотта, о чем упоминает св. Иероним18.

Если же всего этого мало, то пусть вообразят строгие мои судьи, что мне пришла охота поиграть в бирюльки или поездить верхом на длинной хворостине. В самом деле, разрешая игры людям всякого звания, справедливо ли отказывать в них ученому, тем более если он так трактует забавные предметы, что читатель, не вовсе бестолковый, извлечет отсюда более пользы, чем из иного педантского и напыщенного рассуждения? Вот один в терпеливо составленной из разных кусков речи прославляет риторику и философию, вот другой слагает хвалы какому-нибудь государю, вот третий призывает к войне с турками. Иной предсказывает будущее, иной поднимает новые вопросы – один другого пустячнее и ничтожнее. Но ежели ничего нет нелепее, чем трактовать важные предметы на вздорный лад, то ничего нет забавнее, чем трактовать чушь таким манером, чтобы она отнюдь не казалась чушью. Конечно, пусть судят меня другие: однако коль скоро не вконец обольстила меня Филавтил19, то сдается мне, что я восхвалил Глупость не совсем глупо. Что же касается пустого упрека в излишней резкости, то отвечу, что всегда дозволено было безнаказанно насмехаться над повседневной человеческой жизнью, лишь бы эта вольность не переходила в неистовство. Весьма дивлюсь я нежности современных ушей, которые, кажется, ничего не выносят, кроме торжественных титулов. Немало также увидишь в наш век таких богомолов, которые скорее стерпят тягчайшую хулу на Христа, нежели самую безобидную шутку насчет папы или государя, в особенности когда дело затрагивает интересы кармана. Но если кто судит жизнь человеческую, не называя имен, то почему, спрошу я, видеть здесь непременно язвительное издевательство, а не наставление, не увещание? А в противном случае сколь часто пришлось бы мне обращаться с укорами и порицаниями к самому себе! И, наконец, кто не щадит ни одного звания в роде людском, тот ясно показывает, что не против отдельных лиц, а только против пороков он ополчился. Итак, если кто теперь станет кричать, жалуясь на личную обиду, то лишь выдаст тем свой страх и нечистую совесть. Куда вольней и язвительней писал св. Иероним, не щадивший и имен порою! Я же не только избегал повсеместно имен собственных, но сверх того старался умерить всячески слог, дабы разумному читателю сразу же было понятно, что я стремлюсь скорее к смеху, нежели к злому глумлению. Я не хотел по примеру Ювенала20 ворошить сточную яму тайных пороков и охотнее выставлял напоказ смешное, нежели гнусное.