Сборник – Ушел, вернее остался. Сборник номинантов на Премию имени Сергея Довлатова. Выпуск 2 (страница 26)
– Да что ты, папа, я не хочу.
– Нет, уж раз хотел, так кури. Давай, давай по-хорошему, кури! – продолжил грозно отец.
Юрка взял дымящуюся самокрутку и сделал затяжку. Видно, табак был ядреный и крепкий, Юрка сразу же закашлялся.
– Не буду, не могу, не хочу! – запричитал он, отдавая цыгарку отцу, но Григорий Иванович был непреклонен:
– Кури до конца, а то будет тебе плохо!..
И Юрка снова сделал затяжку и опять закашлялся, но, видя строгое лицо отца, не стал отдавать ему самокрутку.
Прошло несколько томительных минут, Юрка докурил и с облегчением выдохнул:
– Вот, все, докурил. Все!
– Добре! – произнес Григорий Иванович и стал сворачивать новую большую самокрутку.
Проделывал он это все так же тщательно и методично, то похлопывая и приминая табак, то послюнивая бумагу… И опять он достал тлеющую головешку и, прикурив и сделав полный затяг, отдал горящую «сигару» старшему сыну:
– Ну что ж, Юрок, кури еще.
– Да не хочу я, папа, не хочу! – чуть не плача, прокричал Юрка.
– Держи… кури!.. – спокойно, но настойчиво произнес Григорий Иванович и стал расстегивать широкий офицерский ремень.
Юрка понял жест отца и, сделав слишком большой затяг, закашлялся… Отец не отводил от него глаз, и Юрка снова затянулся… Все лицо его как-то посерело и выражало отвращение к выполняемому им действу. С большим трудом он докурил вторую самокрутку и с надеждой на понимание посмотрел на отца: Григорий Иванович был невозмутим.
И в третий раз Веселков-старший скрутил «сигару». Все было проделано четко, со знанием дела. И опять он отдавал дымящуюся самокрутку Юрке, который уже не мог смотреть на нее. Но отец был непреклонен: держа в правой руке офицерский широкий ремень, левой отдавал сыну горящую «сигару».
– На, бери! Бери, говорю, кури! – жестко выговаривал каждое слово Григорий Иванович, шлепнув с оттяжкой сына ремнем по спине, больше для острастки, нежели для боли.
Юрка взял, затянулся… Лицо его желтело прямо на глазах, а помутневший взор выражал крайнюю степень отвращения ко всему происходящему с ним.
– Кури! – грозно произнес Григорий Иванович. – Кури взатяжку, в полный глоток!
И Юрка опять курил…
Мы со страхом, удивлением и жалостью смотрели на Юрку, не зная, чем закончится эта история и как помочь нашему приятелю, ждали конца этому явлению.
И вдруг Юрка вскочил, подбежал к ближайшим кустам и выплюнул самокрутку. А потом его стало сильно тошнить… Он захлебывался, дрожал, всхлипывал и причитал; его выворачивало, он весь позеленел…
Прошло более тридцати лет с того памятного случая на берегу таежной реки.
Как-то я был в тех краях моего далекого детства, ехал в междугородном автобусе, и рядом со мной сидел интеллигентного вида мужчина лет сорока – сорока пяти. Каждый из нас был занят чтением своей газеты. И вдруг я, скользнув взглядом в сторону соседа, с удивлением обнаружил на первой странице его газеты карандашную надпись: «Веселков». Так пишут в деревнях на почте.
– Извините, пожалуйста, у меня к вам вопрос: это ваша фамилия карандашом написана на первой странице газеты или нет? – проговорил я.
– Да, моя, а что такое? – спросил в ответ сосед.
– А вы не Александр Григорьевич?
– Да, а вы что, меня знаете? Лечились у меня, да?
– Нет-нет! Я у вас не лечился, я с вами в детстве отдыхал в санатории. – И я назвал себя.
Мы пожали друг другу руки, обнялись, как прежде, тепло и душевно. Рассказали каждый о себе, о своих жизненных путях и перипетиях. Вспомнили всех тех, кого когда-то знали и помнили…
– Саш! Один вопрос всю мою сознательную жизнь не дает мне покоя: Юра, твой старший брат, как после того эпизода на берегу реки, когда раков ловили и отец его до одури накурил, помнишь? Курит он или нет?
– Конечно помню… Нет! Ни он, ни я, ни наши дети – никто не курит! Вот был батяня у нас так батяня – всем отцам пример! Умел воспитывать и добиваться требуемого результата.
Архитектор
Каждая группа студентов любого вуза выбирает себе какого-либо наиболее эрудированного и яркого преподавателя для более тесного общения с ним и получения от него более полной информации по каким-либо интересным и волнующим вопросам. Вот и мы как-то незаметно со второго курса очень по-доброму подружились с преподавателем архитектуры Евгением Васильевичем Алексашиным. Он вел у нас практические занятия. Генпланы и перспектива, акустика и теплофизика, инсоляция и тектоника, золотое сечение и… многое-многое другое. Обо всем он нам рассказывал очень увлеченно, с вдохновением, азартом и глубоким знанием дела.
И хотя ему было уже за шестьдесят и он перенес несколько сложных операций, ходил прихрамывая на левую ногу, он всегда и со всеми был приветлив, доброжелателен и участлив.
Даже в периоды весеннего обострения всех своих болячек Евгений Васильевич, ковыляя с палочкой, оправдывался, подшучивая сам над собой: «Вот, весной третью ногу беру с собой в дорогу!» При этом заразительно смеялся… И никто не догадывался, как на самом деле чувствовал себя этот стареющий, интересный и многоопытный человек.
А ведь Алексашин действительно был весьма интересным и содержательным человеком и настоящим гражданином своей страны! Ровесник века, он в голодные годы Гражданской войны умудрился окончить Строгановское училище и получить диплом художника, а затем выучился на архитектора. Его проекты, реализованные в камне, стекле и бетоне, стоят в Москве и Риге, Костроме и Владивостоке, Ярославле и Иваново и многих других городах России. Множество раз он участвовал в выставках и выигрывал призы на престижных конкурсах, был дипломантом, лауреатом и заслуженным архитектором. Много лет Евгений Васильевич работал главным архитектором городов Иваново, Риги и Владивостока.
Но годы брали свое, и он, получив персональную пенсию, стал преподавать доцентом у нас в институте.
Поэтому мы все с большим желанием и неиссякаемым интересом всегда слушали его рассказы по истории архитектуры, об оригинальных конструктивных и архитектурных решениях, удачных композициях и творческих находках. Все это преподносилось нам не просто как предмет «Архитектура», а как увлекательное повествование, открывающее окно в новый, неповторимый и непознанный мир. При этом часто он выспрашивал наше мнение по тому или иному вопросу, после чего анализировал все услышанное, делал выводы и заключение, аргументируя все за и против, и ненавязчиво прививал и воспитывал в нас чувство прекрасного, меры в оформлении, архитектурного вкуса и взвешенного подхода во всем.
Прошли годы. Мы окончили институт…
Однажды, как-то весной, мы с приятелем-однокашником узнали, что Евгений Васильевич тяжело заболел: лежит в больнице парализованный, и, видимо, неизбежная развязка – дело ближайших дней. Мы кинулись к нему домой, но дома никого не оказалось. Поехали наугад в городскую больницу, но к ним больной по фамилии Алексашин не поступал.
На следующий день на кафедре архитектуры мы узнали, что Евгений Васильевич лежит в спецполиклинике, в кардиологическом отделении, но к нему никого, кроме жены, не пускают…
Было грустно на душе и как-то обидно, что вот такие хорошие люди так мало живут на белом свете…
Лето промчалось в заботах и проблемах: сперва на практике со студентами, потом отпуск в тайге на заработках, затем целый месяц опять со студентами на осенних сельхозработах, на уборке овощей и картофеля.
И вот я уже отмыт и наглажен и опять в институте. Захожу в буфет перекусить и… О боже! Евгений Васильевич сидит за столом. Жив-здоров, жует бутерброд с колбасой и запивает кофейным напитком. Я даже оторопел и потерял дар речи! Но, кое-как справившись с нахлынувшими чувствами, я подошел поприветствовать моего любимого и уважаемого преподавателя.
– Здравствуйте, дорогой Евгений Васильевич! Как ваше здоровье? – выпалил чуть ли не скороговоркой я.
– Да сейчас уже получше, а то было совсем нехорошо. Так что очень даже лучше, чем было, молодой человек! – ответствовал Алексашин.
Я не верил своим глазам. Выглядел он бодрым и подтянутым, так же был светел и шутлив его взгляд, так же, как всегда, был улыбчив и радостен, только несколько новых морщинок залегло вокруг глаз и у губ.
– Ну что, вы не верите, что это я, да? – с улыбкой задал мне вопрос старый архитектор. – Мы еще повоюем! А знаете, как я выкарабкался из этой злой ямы под названием «болезнь» почти с полным параличом? Хотите, расскажу?
– Конечно хочу! Вы знаете, я так рад видеть вас живым и невредимым, что все слова разбежались. Как хорошо, как здорово! Расскажите, пожалуйста, Евгений Васильевич, как вы избавились от этого страшного недуга, или диагноз был поставлен неверно? – произнес я, более внимательно разглядывая лицо чуть-чуть постаревшего, но очень близкого мне по духу человека, по-прежнему обаятельного и привлекательного преподавателя.
– Нет-нет, диагноз и состояние – все соответствовало реалиям. Единственное, что не умеет делать наша медицина, – учитывать наличие чувства юмора и его роль в выздоровлении. Ха-ха! – произнес он. – А юмор, между прочим, великая вещь!
Так вот, был я действительно очень плох, пролежал парализованным больше трех недель без видимого улучшения, и выписали меня домой, стало быть, чтобы похоронить. Ну, чтоб я им там в спецполиклинике статистику не портил. Забирала меня жена. На прощание и добрую память попросил я ее принести мои книжки по архитектуре и истории застройки городов. Сам подписать я не мог, так ее заставил. Нас в палате было пятеро, вот четверым и раздала мои книжицы, да еще лечащему врачу. «Пусть, – думаю, – вспоминают такого архитектора Алексашина!»