Сборник – Смысл жизни. Сборник, посвященный Антуану де Сент-Экзюпери № 4 (страница 13)

Лирическая героиня Ольги Грибановой в совершенстве овладела искусством идти по жизни шагом, никого и ничего не повреждая, лишь замечая и перетворяя в стихи.

Я хочу рассказать о дороге, Что петляет от самых дверей… Так давно месят пыль мои ноги, Что уже не пугают зверей.

Так начинается одно из стихотворений Ольги Грибановой.

Действительно, звери и вообще нечеловеческие создания – это полноправные персонажи ее поэзии. Таинственный черный кот и могучий леопард, верный пес-поводырь, журавль и синица, парадоксальным образом одинаково недоступные – много их в стихах Грибановой. А иногда благодаря силе поэтического дарования происходит удивительное превращение:

И пусть ворона, громко, хрипло каркнув, Расправит два замызганных крыла И превратится в дивную Жар-Птицу, Что в клетке золотой сто лет назад жила.

Пусть это длится недолго, но все же чудо поэтического творчества способно подарить малую толику счастья в этом недобром и тревожном мире. Однако для поэта – именно потому, что ему выпало жить в мире, где каждый день «страшный, чудный, тихий, трудный», нужно уметь не только не устрашить других, но и самому не бояться. Этим нелегким искусством вполне владеет Ольга Грибанова. Одно из ее стихотворений – пример особой поэтической смелости. С одной стороны, оно написано терцинами – одной из самых сложных форм, прибегнуть к которой для любого поэта – своеобразный вызов самому себе. Грибанова блестяще справляется со своей задачей. При этом она бросает вызов и культуре: терцины в нашем сознании неразрывно связаны с «Божественной комедией» и обычно используются с той или иной оглядкой на нее. Однако в стихотворении Грибановой нет и намека на Данте.

Так же, как и автор, отважна его лирическая героиня.

Я иду мимо сумрачных башен И веселых лесных ручейков. Дождь и снег мне давно уж не страшен, И не вижу я в мире врагов.

Но свет и кротость души лирической героини порой оборачиваются против нее – и против ее мира. Не видя врагов, не ведая зла, можно по горькой случайности его сотворить. И тогда охватит уже не страх, а «смертельный ужас».

Но человек не одинок в недобром мире. Есть и Бог. Может быть, в трактовке поэта Он не похож на привычный нам образ, но все равно отзывается на боль человека и подает ему Свою помощь. А это значит, что человеку и вовсе нечего бояться и можно по-прежнему идти сквозь жизнь, «и глаз счастливый блеск, и крики боли» принимая с одинаковым бесстрашием.

Слово

Черны лучи твои, светило! Ты ими землю остудило, Которую снега сожгли. Неслышна речь твоя, гроза, И оглушительна слеза, Упавшая с ресниц вдали. Над пропастью на паутинке Повисло сердце в острых льдинках И бьется пляске ветра в такт. Вот слово тайно подползло И меч свой лихо занесло… Мне кажется, всё было так…

Сентябрь 2010

Гитара и саксофон

Мы с тобою так несхожи, Как гитара с саксофоном, И союз наш невозможен По любым земным законам. Голос мой как рокот трубный — Ты звенишь струною нежной, Но сомкнулись наши губы Безвозвратно, безнадежно. Но одну и ту же песню Я спою с тобой навечно, И вот-вот срастутся тесно Наши руки, ноги, плечи. Я вздохну гитарным ладом — Ты заплачешь саксофоном… Кто из нас кем был когда-то? Стали песней, звуком, звоном!

24 апреля 2010

Чёрный кот

Вхожу на ощупь я во тьму покоев, Чтоб отыскать там чёрного кота. Тьма, тишина и пыль меня не беспокоят, Пока снаружи дверь не заперта. Вот захочу – и поверну обратно, И ручку двери радостно пожму. Она меня поймёт и, заскрипев приятно, Подарит свет. И я тот дар приму. Но я пока бреду упорно, неустанно. Шепчу: «Кис-кис, как мне тебя найти? Как уловить во тьме твоё дыханье? Мурлыкни, иль зевни, иль глазом посвети!» Все та же тишь, и пыль, и дверь в одном лишь шаге.