И от яду на мгновенье
Знаньем кажется незнанье.
Лунная ночь на исходе зимы
Мы на полустанке,
Мы забыты ночью,
Тихой лунной ночью,
На лесной полянке…
Бред – или воочью
Мы на полустанке
И забыты ночью?
Далеко зашёл ты,
Паровик усталый!
Доски бледно-жёлты,
Серебристо-жёлты,
И налип на шпалы
Иней мёртво-талый.
Уж туда ль зашёл ты,
Паровик усталый?
Тишь-то в лунном свете,
Или только грёза
Эти тени, эти
Вздохи паровоза
И, осеребрённый
Месяцем жемчужным,
Этот длинный, чёрный
Сторож станционный
С фонарём ненужным
На тени узорной?
Динь-динь-динь – и мимо,
Мимо грёзы этой,
Так невозвратимо,
Так непоправимо
До конца не спетой,
И звенящей где-то
Еле ощутимо.
Игорь Северянин
Февраль
Февраль к Апрелю льнёт фривольно,
Как фаворитка к королю.
Апрель, смеясь самодовольно,
Щекочет нервы Февралю.
Ночами снежно-голубыми
Мечтает палевый Февраль,
Твердя Весны святое имя,
О соловье, влекущем вдаль…
Дымящиеся малахиты
(Не море ль в тёплом Феврале?),
Сокрыв прибрежные ракиты,
Ползут и тают в блёклой мгле.
Снег оседает. Оседая,
Он бриллиантово блестит.
И на него сосна седая
Самоуверенно глядит.
Осядет снег – седые кудри
Смахнёт бессмертная сосна.
Я слышу дрожь в февральском утре:
О, это вздрогнула весна!
18 Февраля 1915 года
Девятьсот пятнадцатого года
Восемнадцатого февраля
Днём была пригожая погода,
К вечеру овьюжилась земля.
Я сидел в ликёровой истоме,
И была истома так пошла…
Ты вошла, как женщина, в мой номер, 
