Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 95)

«Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust...»[69], мог сказать каж­дый из них словами Гёте. Преданные сыны еврейского народа, они вместе с тем горячо любили и свою родину — Россию, и вер­но служили ей. Антисемитизм, насаждаемый и поддерживае­мый правительством, как мера борьбы против освободительного движения, не проникал в гущу русского народа и не мешал сбли­жению евреев с либеральными и наиболее культурными слоями русского населения. Еврейская масса черты оседлости также прекрасно уживалась с христианским населением, пока не на­травляли на нее подонков общества. И такие страшные события, как погромы или обвинения в ритуальном убийстве, разверзали пропасть между евреями и христианами. «Что в том, — сказал на процессе Бейлиса Грузенберг, — что я рос среди вас, учился в ва­шей школе, учился по вашим книгам, имел друзьями вас, хрис­тиан? Я жил вашими болями, вашей скорбью, вашими страдани­ями. А вот видите, ударил страшный час, раздались слова крова­вого навета, и мы разъединены и стоим врагами друг против друга».

Но это были лишь отдельные мучительные минуты; обыч­но же принадлежность к еврейской национальности легко сов­мещалась с признанием себя русским гражданином. «Любя свой народ и ценя его превыше всего», писал Слиозберг, «я всегда любил Россию... Приобщение к русской культуре... вполне согласовалось с верностью еврейской национальной культуре». А Грузенберг с умилением вспоминал свои дет­ские годы, когда зарождалась его любовь к России. «Первые слова, которые дошли до моего сознания, были русские. Пес­ни, сказки, сверстники первых игр — все русские». А потом университетские годы: «Русские книги, русские друзья и при­ятели — весь этот чудный мир молодых мечтаний и бескоры­стных увлечений завладел нами всецело, закружил — и под­нял высоко над землей».

На вопрос же, за что эта любовь: «за еврейское бесправие, за унижения, за погромы?» Грузенберг отвечал:

«Те, кто ставят так вопрос, не знают, что такое истинная любовь. За что любим Рос­сию? Как это объяснить. За то, что. там солнце светит и греет по-иному; иначе плывут в небе облака, поет река, хрустит под нога­ми песок... ну и совесть в ней совестлива по-иному...».

Настоящая любовь беспричинна, а «чувство родины есть не признание и не симпатия, а стихийная эмоция, с которой спо­рить невозможно», по меткому определению Жаботинского.

Любовь к России была свойственна не только еврейской ин­теллигенции, но и огромному большинству всего русского ев­рейства. И я уверен, что евреи в Советском Союзе, несмотря на антисемитизм и новые гонения, также любят свою родину, как любили мы Россию при царском режиме и как продолжаем лю­бить ее в изгнании.

Р. В. ВИШНИЦЕР. РУССКИЕ ЕВРЕИ В ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЕ

I

Евреи, выдвинувшиеся в России в области искусств, ведут свое происхождение большей частью из Литвы и Белоруссии. Уроженцы Польши, где евреи начинают играть роль в искусстве, как, например, Александр Лессен (1814—1884) или Александр Сохачевский (1839—1923), тяготели к Польше и посвящали свои работы патриотическим польским темам. Симпатий к Рос­сии у этих художников не было. Национально настроенное ев­рейское поколение, родившееся в Польше в 60-х годах, тяготело к Западу, и только за редкими исключениями искало доступа в Россию.

Первым евреем-художником, учившимся в Петербургской Академии Художеств, был уроженец Вильны Марк Матвеевич Антокольский (1842—1902). Он был принят в Академию благо­даря покровительству жены виленского генерал-губернатора Назимова и мог проживать в Петербурге только благодаря этой протекции. Не имея общеобразовательного ценза, он был при­нят в Академию вольнослушателем, что не давало ему права жи­тельства в столице. Подготовка Антокольского была первона­чально ремесленная. Он работал у резчика по дереву в Вильне и, оставшись в провинции, вероятно украшал бы традиционной резьбой синагогальные кивоты. Ему было нелегко освободиться от детальной ремесленной трактовки сюжетов.

Академия вначале поощряла его, дала ему медаль за «Еврей­ского портного у окна» (1864) и стипендию за «Скупого в окне». Но когда обнаружилось, что он продолжает работать над релье­фами и не проявляет желания взяться за более крупные замыс­лы и композицию цельных фигур, Академия потеряла интерес к нему. Обескураженный Антокольский уехал в 1868 году в Бер­лин. Возможно, что работы Шадова, Рауха и Менцеля дали тол­чок его творческому воображению. Вернувшись в Петербург, он стал задумывать образы Моисея, Самсона, Исайи, пророчицы Деборы, однако что-то тормозило его и мешало осуществить эти замыслы.

Антокольский объяснял свое творческое бессилие оторван­ностью от родной среды. «Чтобы воспроизводить евреев так, как я их знаю, необходимо жить среди них там, где эта жизнь кругом тебя клокочет и кипит, а делать это за глаза — то же самое, что художнику работать без натуры», писал он.

Неожиданный успех «Ивана Грозного» (1871) — Александр II лично посетил Антокольского в его мастерской и приобрел бронзовый отливок статуи для Эрмитажа, между тем как Акаде­мия игнорировала ее, — определил судьбу Антокольского. Осо­бенно важны были для него одобрительные отзывы И. С. Турге­нева и художественного критика В. В. Стасова.

Единодушие двора и интеллигенции в оценке «Ивана Гроз­ного» объясняется поворотом во вкусах того времени. Класси­цизм эпохи Александра I отступал, под напором передвижни­ков, перед бытовым реализмом. Образ царя, представленный слабым, уязвимым, страдающим, был приемлем для всех кру­гов. «Петр Великий» и «Ермак» не так ему удались и не имели такого успеха, но «Умирающий Сократ» (1877) и «Спиноза» (1881), выполненный по заказу барона Г. О. Гинцбурга, показа­ли Антокольского во всем блеске развернувшегося таланта. Ясно, что агрессивные типы ему не давались. Технически Ан­токольский тоже совершил в этих двух работах крупный сдвиг в смысле более обобщенной трактовки и создания более круп­ных форм.

Вклад Антокольского в область русского ваяния несомненно был значительным. Стоит посмотреть на одну из видных работ И. С. Пименова, руководителя Антокольского по Академии, чтобы стало ясно, что именно Антокольский внес нового. В сво­ем «Парис, играющий в бабки» (1836), последовавшим за «Юношей, играющим в городки» А. А. Иванова, Пименов дал довольно бледный вариант на тему дискометателя греческого скульптора Мирона. Однако, критика видела в этих первых, робких попытках изображения бытового русского мотива за­рождение национальной скульптуры. Не отрицая заслуги Пиме­нова, нельзя не отметить, что Антокольский пошел значительно дальше в смысле самостоятельности и психологической интер­претации характеров и ситуаций.

Конечно, Антокольского нельзя ставить в один ряд с бель­гийцем Менье или с французом Роденом, владевшими умами того поколения. Но эти вожди нового направления в скульптуре работали в более интенсивной обстановке Запада, черпая вдох­новение в гуще народной жизни, которая не была доступна Ан­токольскому, и он сознавал это.

Не надо, однако, думать, что русская обстановка не давала стимулов художнику. Антокольский испытал на себе бодрящее и чарующее влияние русской интеллигенции. В своей усадьбе Абрамцево под Москвой промышленник и меценат Савва Ма­монтов устроил студию для художников. Антокольский был там желанным гостем. В приветливой атмосфере этого дома он встречался с Репиным, с которым его связывала тесная дружба с первых лет в Академии. Там бывали В. А. Серов, В. М. Васне­цов, В. И. Суриков, К. А. Коровин, И. И. Левитан, М. В. Несте­ров и многие другие художники. Сын Саввы Ивановича, В. С. Мамонтов, которому было всего семь лет, когда он в 1878-ом го­ду видел Антокольского в Абрамцеве, описывает его в своих вос­поминаниях: «небольшого роста, щупленький, болезненный на вид брюнет, он резко отличался своим наружным франтоватым видом и изысканными манерами от обычных гостей нашего до­ма». Мамонтов сохранил образец юмора Антокольского. Обра­щаясь к детям, он как-то задал им вопрос: «Милые детки, хоти­те быть умными?» — «Хотим, конечно хотим, Марк Матвеевич», — дружным хором отвечали мы. — «Так будьте».

Все это было очень мило и забавно, и все же нарочито изыс­канный костюм и манеры и что-то такое, отличавшее Антоколь­ского от «обычных гостей» Мамонтовского дома, наводит на мысль, что Антокольский, по-видимому, не чувствовал себя в этом доме «своим». Он безусловно сознавал, что он не «дома», что он витает где-то меж двух культур, бессильный найти син­тез, бессильный выявить и собственное культурное наследие, потому что, чтобы «воспроизводить евреев так, как я их знаю, необходимо жить среди них», твердил он. Но жить в черте осед­лости было уже для него невозможно. В Петербурге же в 1880-х годах началась травля Антокольского в антисемитской печати, которая не могла допустить, чтобы еврей представлял Россию на международных выставках, получал отличия и прикрывался ореолом России для своего возвеличения.

Антокольский прожил последние годы в Париже, где вра­щался среди русских художников и был принят в кругу Тургене­ва. Его постоянно влекло в Россию, и мнение о нем в России бы­ло ему ценно. В 1893-м году он повез свою выставку в Петер­бург, и снова подвергся нападкам реакционной прессы. Умер он на водах в Гамбурге (Германия), но останки его были перевезены в Петербург, где его похоронили на еврейском Преображенском кладбище.