Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 89)

2) Для приема в присяжные поверенные евреев установить следующие нормы: 15% для округов варшавской, виленской и одесской судебных палат, 10% для округов петроградской и ки­евской палат и 5% для прочих судебных округов.

3) Независимо от установления приведенной нормы, немед­ленно зачислить в число присяжных поверенных всех тех по­мощников-евреев, которые отбыли указанный стаж и получили от окружных судов свидетельства на ведение чужих дел при ус­ловии отсутствия в министерстве юстиции сведений, этих лиц опорочивающих.

4) Прием евреев в помощники присяжных поверенных вре­менно прекратить впредь до установления повсеместно соответ­ственной нормы евреев в составе присяжных поверенных с тем, чтобы впоследствии евреи принимались в помощники с соблю­дением вышеозначенной процентной нормы.[62]

5) При принятии евреев в частные поверенные: в тех городах, где учреждены окружные суды, соблюдать известную 15%, 10% и 5% норму, в зависимости от размера нормы, установленной в данной местности для приема евреев в присяжные поверенные, а в прочих местностях — вопрос о выдаче свидетельства на веде­ние чужих дел разрешать в каждом отдельном случае в зависи­мости от потребности населения в юридической помощи.

6) Выдавать свидетельства на ведение чужих дел помощни­кам присяжных поверенных евреям наравне с частными пове­ренными (евреями) на тех же основаниях.

Таким образом, Совет Министров осуществил в 1915 г. меро­приятия, рекомендованные муравьевской комиссией, устано­вив вместо единообразной 10% нормы, 5-15% нормы в зависи­мости от округа.

Временное Правительство отменило все ограничения евреев в правах. Присяжные поверенные М. М. Винавер, Г. Ф. Блюмен­фельд,[63] О. О. Грузенберг и И. Б. Гуревич[64] были назначены сена­торами, первые два — Гражданского, третий — Уголовного Кас­сационных Департаментов, а последний — Судебного Департа­мента.

Несмотря на все ограничения и гонения, евреи, благодаря та­ланту отдельных своих представителей, сумели занять весьма почетное место в самых первых рядах русской адвокатуры. Ад­вокаты-евреи участвовали в защите прав личности, которую взяла на себя свободная русская адвокатура. Множество талант­ливых, пламенных речей было произнесено ими в стенах рус­ского суда, много самоотверженных поступков ознаменовали их деятельность, и велик был их вклад в сокровищницу русского правосознания.

Здесь набросаны портреты наиболее выдающихся их пред­ставителей: Пассовера, Винавера, Слиозберга, Гольденвейзера и Грузенберга. Следовало бы, конечно, остановиться еще на целом ряде других известных и талантливых адвокатов-евреев, но не­достаток места заставляет, к сожалению, ограничиться лишь очень немногими.

А. Я. ПАССОВЕР

«...Вот настает момент, когда нужно выступать. До этой ми­нуты худенький человек в застегнутом на все пуговицы фраке, с адвокатским знаком не в петлице, как у всех, а на груди, в серых замшевых перчатках, сидел там, где-то в толпе, незаметный, опу­стив голову, закрыв глаза, — исхудалая, желтая, мертвенная фи­гура. Настает его очередь — фигура угловатою походкою при­ближается к кафедре — раздается какой-то неясный, никому не­слышный, робкий шепот. Невольно настораживаются уши. Не к чему: через минуту исчез уже куда-то маленький робкий чело­век, движения оживают, голос набухает сильными, подчас рас­катистыми звуками, глаза раскрылись и блещут своим серым, стальным блеском, — часто злым, безжалостным, насмешливым блеском, — лицо розовеет, точно молодая кровь в нем играет. То играет мысль».

Александр Яковлевич Пассовер не был адвокатом по при­званию. По складу ума и вкусам он был типичным ученым. Но научная карьера была для него, как еврея, закрыта. Занять предложенную ему кафедру под условием крещения Пассовер отказался.[65]

Реформа 1864 г. открыла дорогу евреям в судебное ведомст­во, и Александр Яковлевич получил должность товарища про­курора сперва при Владимирском, а затем при Одесском окруж­ном суде. В Одессе он оставался недолго. Там в личной его жиз­ни произошла трагедия, наложившая отпечаток на всю его даль­нейшую судьбу. Он влюбился в красавицу дочь писателя Р., но чувство его не встретило взаимности. Он так и остался на всю жизнь холостяком.

Переехав в С.-Петербург в 1872 г., Пассовер записался в со­словие присяжных поверенных, где сразу занял совсем особое, выдающееся положение.

Он обладал необыкновенной эрудицией, обширнейшими по­знаниями в области юриспруденции, философии, социологии, естествознания, новых и древних языков. До конца дней в нем не ослабевало стремление к приобретению все новых знаний, го­рела неугасимым огнем любовь к книге. Квартира его, где он принимал посетителей, была буквально завалена книгами. Была у него и другая квартира, в Берлине, куда по его поручению сте­калось от антикваров со всех концов Европы все, что появля­лось значительного на книжном рынке.

В его распоряжении была совершенно феноменальная па­мять. Он появлялся в суде без портфеля, без единой записки и произносил свою речь, длившуюся иногда часами, с ссылками на сенатские решения и со сложными цифровыми выкладками, не пользуясь ни заметками, ни бумагами.

Речь Пассовера не была обращена к чувству судей или при­сяжных. Он оперировал исключительно логическими построе­ниями, действуя на своих слушателей, по выражению М. Л. Гольдштейна, «величайшим пафосом логики».

Занимаясь по преимуществу гражданскими делами, Пассо­вер изредка — и тогда с необычайным блеском — выступал и по уголовным делам. Так, например, по делу Вальяно, процессу-монстру, длившемуся два месяца, Пассовер защищал вместе с такими корифеями адвокатуры, как Плевако, Андреевский, Карабчевский и Александров, и, по свидетельству Гольдштей­на, превзошел всех. Другой участник процесса, Н. П. Карабчев­ский, писал, что он никогда не забудет речи Пассовера по это­му делу, настолько она выдавалась из всех речей глубиною изу­чения дела, полнотою освещения, неистощимой оригинальнос­тью, остротою и сокрушительной силой аргументации. А Ф. Н. Плевако по поводу той же речи так охарактеризовал Пассове­ра: «Это удивительный ум, пожалуй, нерусский, — он совсем не разбрасывается, не глядит по сторонам. Это ум, отточенный как бритва, пронизывающий беспощадно как раз то, что он хо­тел пронизать».

Однако, уголовная защита не была его настоящим призва­нием. По своему душевному складу и рационалистическому мышлению он не всегда подходил к роли уголовного защитни­ка. Так Пассовер однажды послал С. А. Андреевскому клиента, обвинявшегося в 30-ти подлогах документов и векселей, с со­проводительной запиской: «Клиент во всем сознался, поэтому мне нечего делать; правосудие должно свершиться; я, как за­щитник, не знал бы, что сказать в его оправдание». Андреев­ский защиту принял, и на все 30 вопросов о виновности при­сяжные дали отрицательный ответ: подсудимый был оправдан. Пассовер при встрече поздравил Андреевского, а кстати и себя, что он «не криминалист и поэтому еще кое-как может служить правосудию».

И действительно, истинное его служение правосудию было в области цивилистики. Там он не имел себе равного. Влияние его на практику Гражданского кассационного департамента Сената было очень значительно.

Любимым его детищем, деятельностью, которая была ближе всего его сердцу, являлось руководство конференцией помощ­ников присяжных поверенных, где молодые стажеры под его ру­ководством получали подготовку для будущей самостоятельной работы. Когда исполнилось 25 лет его адвокатской деятельнос­ти и коллеги пожелали чествовать его, как принято было в таких случаях, поздравительной делегацией на дому юбиляра, банке­том с торжественными речами и обильными возлияниями, он наотрез отказался. Уломать его не было возможности, и только на одно предложение он согласился: на чествование во время од­ного из очередных заседаний конференции, имевших место по воскресеньям в здании окружного суда.

В торжественном соединенном собрании конференций и их руководителей были произнесены поздравительные речи, а за­тем, когда официальная часть собрания была закончена, конфе­ренция под председательством Пассовера приступила к своей обычной деятельности: чтению и обсуждению очередного до­клада.

Среди его учеников были М. И. Кулишер, М. М. Винавер, Г. Б. Слиозберг, М. И. Шефтель и другие, в будущем известные адво­каты. Главный интерес участников конференций сосредоточи­вался на анализе доклада, который давал Пассовер. Для предва­рительного просмотра он доклада не получал, слышал его в пер­вый раз в заседании конференции. Тут-то он и обнаруживал свои обширнейшие познания, умение с необыкновенной быст­ротой схватывать суть вопроса и поражал силой своей аргумен­тации. Один из учеников Пассовера, М. М. Винавер, так охарак­теризовал его заключения: «Даже тогда, когда мы внутренне не сдавались, блеск его критики так ослеплял, что все предшество­вавшее блекло, мы не возражали, оставался на поле битвы один Пассовер...».

Несомненно, что в конференциях Пассовер создал себе заме­ну профессуры, к которой стремился, но не мог получить. «За необращение в православие, обращен в адвокатуру», — говорил он о себе.

В конференциях же — в этом вольном университете — где он, по меткому выражению Гольдштейна, «занимал все кафедры», он нашел должное применение своему педагогическому дарованию. Русская профессура потеряла в нем одно из лучших своих укра­шений. Его дар преподавания послужил бы на пользу не горсточ­ке молодых стажеров, а целому поколению русских юристов.