Сборник Статей – «Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы. Исследования по Новой и Новейшей истории (страница 12)

Откуда взялась эта странная аналогия, что главный герой поэмы Мицкевича носит то же имя, что и великий магистр Ордена, который был непосредственным руководителем Виганда Марбургского, создателя легенды о Пиленах? Конрад фон Валленрод / Konrad von Wallenrodt, Konrad von Wallenrode (1330/1340-1393) происходил из рыцарского франконского рода и в течение периода 12.III.1391-25.VII.1393 был 24-м великим магистром Тевтонского Ордена[232]. В своей политике этот магистр действительно был сильно связан с Великим княжеством Литовским, в частности, поначалу поддерживал Витовта в его конфликте с Ягайло, а в январе 1393 г. организовал неудачный по результатам поход на Гродно. Среди хронистов Ордена сложился негативный образ этого великого магистра, недостаточно щедрого к церкви, а легенды сделали Конрада даже литовцем. Сам Мицкевич знал о существовании исторического Конрада Валленрода и писал в комментариях к поэме, что реальный Валленрод действительно поставил Орден на грань гибели, а сам умер при невыясненных обстоятельствах. Можно утверждать, что выбор имени и эпохи поэтом был не случаен, а продиктован той художественной задачей, которую он сам себе сформулировал.

Мицкевич использовал в своей поэме «исторические маски», отсылая к событиям средневековой истории. По сути, поэт затронул проблемы патриотизма края в XIX в. Ещё при жизни Адама Мицкевича поэма дала название такому этико-нравственному течению национально-освободительных движений, как «валленродизм», в основе которого лежало доктрина Макиавелли. Валленродизм стал обозначать позицию человека, использующего обман и предательство для достижения благородной цели.

Понятие валленродизма достаточно быстро стала популярной еще при жизни Мицкевича [233]. Но в обществе отношение к валленродизму было противоречивым. С одной стороны, поэма «Конрад Валленрод» реально отражала этическую дилемму, которая стояла перед заговорщиками, готовивших к восстание, вспыхнувшему в 1830 г. Средствами литературы через метафору морального конфликта фактически был кодифицирован новый образец патриотизма, который мог быть реализован в конспирологической и революционной деятельности. Но некоторые представители общественных движений в XIX в. очень дословно прочитали послание Мицкевича, поэтому поэту высказыввались претензии, что валенродизм был по своей сути нравственным восхвалением предательства и что идея мести в поэме важнее идеи любви к Отечеству. Но идея трагизма затмила этот спор о валленродизме.

Российская публика познакомилась с поэмой Адама Мицкевича очень быстро, в год выхода оригинальной версии – 1828 г. Но первоначально это был прозаический перевод историка и статистика Апполона Скальковского[234]. К печати этот перевод был подготовленный русским литературным критиком и общественным деятелем славянофильских убеждений Степаном Шевырёвым в историко-философском журнале «Московский Вестник» [235]. Переводчик так обосновал свой выбор: «Желая познакомить читателей с сим новым произведением Польского Поэта, мы осмелились предложить им на первый раз прозаический перевод оного, сколь можно близкий к подлиннику»[236]. Текст перевода был размещён в разделе «Проза». Но в действительности, попыток перевода на русский язык поэмы Мицкевича, целой или в фрагментах, при жизни поэта было предпринято несколько. На протяжении 1828–1829 гг. появилось, по крайней мере, девять таких переводов[237], настолько это произведение стало популярным в России.

В 1828 г. А. Мицкевич пребывал в Петербурге и ощутил интерес российской читающей публики к его новому произведению. Литературный критик Ксенофонт Полевой таким образом характеризует это внимание: «Многочисленный круг русских почитателей поэта знал эту поэму, не зная польского языка, то есть знал ее содержание, изучал подробности и красоты ее. Это едва ли не единственный в своем роде пример! Но он объясняется общим вниманием петербургской и московской публики к славному польскому поэту и <так> как в Петербурге много образованных поляков, то знакомые обращались к ним и читали с ними новую поэму Мицкевича в буквальном переводе. Так прочел ее и Пушкин. У него был даже рукописный подстрочный перевод ее, потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего «Валленрода»[238].

Уже в марте 1828 г. (возможно и раньше) Александр Пушкин начинает перевод «Конрада Валленрода», но сейчас же бросает его и с начала апреля приступает к работе над «Полтавой» (первоначально «Мазепа») [239]. Пушкин избрал для перевода Вступление к «Конраду Валленроду»[240], в котором как раз наиболее сильно звучит тема историзма. Отдельно отметим, что по этому же пути, уже для белорусского перевода, в 1910 г., пойдёт Янка Купала[241]. Впервые Вступление к «Конраду Валленроду» в переводе А. Пушкина было опубликовано в 1829 г.[242]:

Сто лет минуло, как тевтон В крови неверных окупался; Страной полночной правил он. Уже прусак в оковы вдался, Или сокрылся, и в Литву Понёс изгнанную главу. Между враждебными брегами Струился Немен; на одном Ещё над древними стенами Сияли башни, и кругом Шумели рощи вековые, Духов пристанища святые. Символ германца, на другом Крест веры, в небо возносящий Свои объятия грозящи, Казалось, свыше захватить Хотел всю область Палемона И племя чуждого закона К своей подошве привлачить.

В середине XIX в. было создано еще одно поэтическое произведение, апеллировавшее к событиям под Пиленами – это была поэма Владислава Сыракомли (1823–1862) «Маргер». В «Слове от Автора» Сыракомля сослался на орденскую хроникарную традицию: «Litewscy i pruscy kronikarze zapisali pod r. 1336 napad krzyżacki na zamek Pullen, bohaterską jego obronę przez wodza Margiera i zgon Litwinów, którzy nie chcąc się żywo oddać w ręce nieprzyjaciół, sami się na stosie na ofiarę swym bogom pozabijali»[243]. Основная мысль поэмы была вложена автором в уста главного героя во время отважного самоубийства[244]:

Margier kołpak soboli zdjął z rycerskiej głowy: «Witam cię, chrobra Litwo, w otchłani grobowej! Daj śwadectwo niebiosom w uroczystej dobie, Żem cześć twoją ocalił i zginął przy tobie! Nie umarłaś spodlona – tylko nieszczęśliwa!» (Маргер соболиную шапку снял с рыцарской головы: «Приветствую тебя, храбрая Литва, в бездне могильной! Свидетельствуйте небесам в торжественный день, Что я спас твою честь и погиб вместе с тобой! Ты не умерла унижденной – только несчастной!»)

Автор, рассказывая об одном локальном событии, стремится создать общую картину истории Литвы, очертить эпоху экспансии Ордена[245]. Это сочетание «храброй Литвы» и отчаянного поступка формирует нравственно-этический комплекс прочтения истории и ее интерпретации в актуальном для автора моральной атмосфере XIX в.

Владислав Сыракомля планировал сценическую реализацию своей поэмы и подготовил собственное либретто для композитора Станислава Монюшко [246]. Но эти театральные замыслы воплотил в жизнь другой выдающийся композитор, уроженец Лиды Константин Горский (1859–1924), создавший оперу «Маргер» в трех актах (шести действиях). При этом композитор не воспользовался либретто Сырокомли, а положил в основу своей оперы либретто автора, обозначенного криптонимом W.W.G. Транскрипция для фортепиано была опубликована в Петербурге в 1905 г., но саму оперу поставили только 13 января 1927 г. на сцене Большого театра в Познани. Финальная сцена оперы создавала атмосферу героизма, в основе которого лежало самопожертвование: «Lud zaklina bogi, by wyzwolili ich z pęt ciała. Na oczach oszołomionych Krzyżaków wszyscy wskakują na stos. Wszystko niknie w kłębach dymu» («Люди умоляют богов освободить их от оков плоти. На глазах у ошеломленных крестоносцев все прыгают в костер. Все исчезает в облаках дыма»).

Можно утверждать, что опера Горского подытожила «литвинский этап» развития легенды о Пиленах, пик которой пришелся на середину XIX в. Специфика литвинского прочтения легенды заключалась в том, что в рамках этой концепции делались отсылки к древней литовской истории, но новый нарратив должен был пробудить патриотизм славяноязычного, преимущественно польскоязычного, шляхетского сообщества в бывшем ВКЛ.

Параллельно с распространением сюжета в польскоязычной литвинской литературе региона, наррация о Пиленах стала проникать в литовскоязычную историографию, которая только начинала зарождаться. Первым автором этого направления был просветитель и один из первых идеологов литовского национального движения Симонас Даукантас / Simonas Daukantas I Szymon Dowkont (1793–1864). Даукантас окончил Виленский университет в 1822 г., но из-за процесса филоматов-филаретов он получил степень магистра права только в 1825 г. В дальнейшем он работал в канцелярии Рижского генерал-губернатора (1825–1834) и, что стало очень важным для профессионального роста Даукантаса как историка, на протяжении 1835–1851 гг. он служил помощником матриканта при канцелярии Сената в Санкт-Петербурге. То есть, в столице империи Даукантас работал напрямую с Метрикой ВКЛ.

Ещё будучи студентом, Даукантас подготовил свой первый труд по истории Литвы «Darbai senųjų lietuvių ir žemaičių» («Деяния древних литовцев и жемайтов», 1822). В своем повествовании Дауканас при передаче топонима ориентировался на версию Punie, которую в свое время принял Шлёцер. Современный литовский исследователь Витаутас Меркис подсчитал, что в этом работе Даукантаса из 245 ссылок 89 относятся к произведениям фон Коцебу, 62 – Альберта Виюка-Кояловича, 29 – Николая Карамзина, 15 – Антония Глебовича, 10 – Теодора Нарбута[247]. Также в сюжете о Пиленах Даукантас опирался на работы фон Коцебу и Виюк-Кояловича. В наррации Даукантаса была усилена морально-психологическая составляющая, подчеркнуто желание литовцев умереть, но не стать рабами крестоносцев. Автор позволил Маргеру (Маргирису) сказать: «Пусть невинная кровь льется на головы этих кровопийц, отнимающих у нас свободу, данную самими богами». И добавил: «Мы благодарим небеса за то, что сегодня мы можем умереть на свободе, несмотря на то, что нас угнетают». Проблема в том, что «Darbai senųjų lietuvių ir žemaičių» при жизни Дауканаса так и осталась в рукописи[248] и была опубликована только в XX в. [249]