Саймон Скэрроу – День цезарей (страница 70)

– Ушла? Куда?

Наварх указал на юг.

– На Капреи. Им удалось пересечь бухту и высадиться на острове. Там стратег их запер и отдал приказ как можно скорее соединиться с вашими людьми.

Макрон поглядел на Катона.

– Похоже, кому-то надо возглавить этот маневр…

Префект некоторое время пристально смотрел на морского военачальника, а затем стал выдавать указания. Несколько лет назад ему доводилось бывать на Капреях; посещение выдалось коротким, но он уже тогда запомнил, что остров удобен для обороны, так как окружен крутыми утесами.

– Мы двинемся на Капреи. А ты тем временем веди свои корабли впереди нас и передай стратегу, чтобы к моему прибытию он доложил мне общую обстановку. До этого врага атаковать лишь в том случае, если он попытается уйти с острова. Поставь его также в известность, что я действую по прямому указу императора и что он уполномочил меня командовать любыми силами, какие только понадобятся мне для сокрушения изменников. Это распространяется и на флот в Мизенуме, и на самого флотоводца.

Спиромандис нахмурился.

– Стратегу это может не понравиться. По иерархии командования, он повинуется только императору, и никому более.

– Я это понимаю. Но здесь я действую от высочайшего имени, а потому сообщи ему о необходимости подчиняться мне так, будто я сам император Нерон. Ну а если… как там, еще раз, звать нашего флотоводца?

– Стратег флота Гай Лемилл Секунд.

– Ага. Так вот, если стратег Лемилл усомнится в моих полномочиях, для прояснения ему придется оставить командование флотом и отправиться в Рим для разговора с самим императором. Ну а если он вздумает препятствовать мне, то пусть знает: Нерон наряду с прочим распорядился, что любой, кто будет так или иначе содействовать изменникам, даже по неведению или ошибке, тем самым приравняет себя к их пособникам. – Катон весомо помолчал. – Думаю, мне не надо в подробностях расписывать, чем это обернется для твоего стратега или любого из его офицеров, если они вздумают мне перечить. Я понятно изъясняюсь?

Наварх пожевал губу, а затем кивнул:

– Вполне, господин префект.

– Тогда в путь.

Спиромандис отсалютовал и не мешкая спустился в лодку, которая тут же устремилась к либурне. Довольно скоро там налегли на весла, и либурна быстро вырвалась вперед грузового судна. На ее мачте взвился вексиллум[57], а с его появлением в движение разом пришли и другие боевые корабли.

– Если тебе очень уж невтерпеж наброситься на Нарцисса, то было бы лучше для тебя отправиться с ними, – высказал предположение Макрон.

– Не думаю. Будет лучше, если флотоводец Лемилл вникнет в свое положение до того, как мы с ним встретимся. Ему оно может не понравиться, но лучше так, чем огорошить его в последний момент.

Когда флотилия преторианцев огибала мыс, взгляду открылась величественная панорама залива. Слева в небо всходила могучая громада Везувия, вершина которого едва виднелась в синеватой дымке. Вдоль берега гнездились мелкие городки и рыбацкие деревушки. Несмотря на неурочную пору, кое-где на нежной синеве залива виднелись лодки, а то и торговые корабли. Удивительно, как мирно и неторопливо течет здесь своим чередом жизнь, без всякой оглядки на великие деяния, страсти и трагедии, бушующие где-то на окраинах бытия. Для людей, живущих в этой лазоревой прибрежной дали, абсолютно безразлично, кто был и кто станет властителем, Нерон или Британник. Как не важно и то, спасет или нет своего сына префект Катон. Жизнь всякого человека, не претендующего на то, чтобы быть вписанным в анналы истории, – лишь скоротечный и непередаваемо сокровенный переход из ниоткуда в никуда, отягощенный при этом борьбой за выживание, а еще сонмом неотступных трагедий и разочарований. Любое проявление счастья до мимолетности преходяще и воспринимается не более чем шалость беспутной удачи. Вот он любил и потерял Юлию. А теперь есть вероятность, и немалая, что утратит еще и Луция…

В попытке встряхнуться от этих мыслей Катон глубоко, полной грудью вдохнул чистый, солоноватый воздух залива, столь не похожий на потное зловоние Рима. Поворачиваясь к Макрону, он заставил себя улыбнуться, прогоняя сумрачные переживания.

– Ну а ты, друг мой, что намечаешь для себя и Петронеллы?

– Намечаю? – Макрон вначале нахмурился, а затем рассмеялся. – Это что за поворот, гром его разрази? Мы, можно сказать, только что из очередного горнила и гонимся за самой опасной сворой смутьянов, каких только знал Рим, а он спрашивает, каковы мои виды на жизнь у домашнего очага!

– А почему бы и нет? До Капреев еще несколько часов. Пока все одно сидеть без дела.

– Да, пожалуй, – пожал плечами Макрон. – Ты-то сам, наверное, о Юлии думал?

– Как ты меня, однако, знаешь…

– Еще бы. Особенно когда ты мыслишь о чем-нибудь тревожном. И что именно тебя тревожит, тоже. Так что…

Лицо Катона смягчилось.

– Ты прав. Знаешь, насчет Юлии я ошибался. Проклял ее имя, заставил себя ненавидеть ее… А напрасно. Это отравляло мою память о ней.

– Твоей вины в том нет. Все это из-за происков Нарцисса и его прихвостней.

– Я теперь понимаю. Но в этом для меня урок. Наше положение в этой жизни неустойчиво. Так уж она устроена, жизнь. И от нас зависит принимать ту отраду, которая нам в ней порой перепадает. Если ты неравнодушен к Петронелле, то цени то время, которое тебе удается с нею улучать. Дорожи каждым таким моментом. Если мы выберемся из этих передряг живыми, непременно возьми ее в жены.

– Ее, в жены?.. Я? – Макрон озадаченно покачал головой. – Забавно, право. Я ж закаленный холостяк. Об этом, можно сказать, молва ходит. А тут вдруг женюсь… Представляю, как друзья-офицеры будут покатываться со смеху. «Что, мол, теперь понял цену своей свободы?»

Катон посмотрел на Макрона с мягкой улыбкой.

– Я ведь тоже хорошо тебя знаю, друг мой. И знаю, что для тебя эта женщина значит больше, чем ты показываешь внешне. И лишь хочу тебе сказать: переходи-ка от слов к делу.

– А что. Может, так и поступлю… – Макрон зевнул и, оглядевшись, сказал: – Если заняться нечем, то я б, пожалуй, вздремнул. Не возражаешь?

– Отчего же.

Устало поднявшись, Макрон по палубе прошел назад к лестнице, ведущей на площадку кормчего. Здесь он угнездился в уголке между ступенями и бортом и, плотно запахнувшись в плащ поверх скрещенных рук и ног, закрыл глаза. Не прошло и минуты, как от его отвисшей челюсти начало доноситься похрапывание. Впору позавидовать, как ветеран быстро засыпает… У себя Катон такого умения не развил: то мысли всякие донимают, то просто не спится. Видно, темперамент такой бедовый. Префект прошел вперед и остановился, положив руку на носовую балку. Какой-то умелец покрасил ее и подстрогал, пытаясь придать ей сходство с Нептуном; получилось так себе. Вдали над дымкой горизонта едва заметно обозначились гористые контуры Капреев. Чувствовалось, как тугой пружиной сжимается нутро, распаляясь в предчувствии схватки с Нарциссом – последней, за которой последует расчет.

Флотоводец Лемилл не скрывал своего пренебрежения перед молодым выскочкой-преторианцем, которого пусть временно, но поставили командовать стратегом флота. Это сквозило буквально из каждой морщинки его суховатого изветренного лица и взгляда цепких глаз, которыми он с высоты своего роста оглядывал своих гостей, взошедших на борт «Пегаса» – старой триремы, заставшей, быть может, еще битву при Акциуме[58]. Сейчас она в качестве флагмана покачивалась на мелких волнах примерно в полутора милях от островной бухты. Остальная его флотилия растянулась по флангам, а за ней держались корабли с когортами Катона.

Из конца в конец Капреи составляли примерно четыре мили. Через середину острова, рассекая его надвое, тянулся гребень из отвесных скал. Ближняя к материку восточная часть представляла собой удобную, слегка выпуклую седловину между скалами и плавно всходила к узкой полоске, на которой император Август воздвиг виллу (сейчас заговорщики, несомненно, засели на ней). После Августа те владения значительно расширил его наследник Тиберий, сполна учтя при этом живописные виды на залив. То был дом, по красоте достойный божества, а потому его и назвали Виллой Юпитера. Снизу из бухты к нему вела крутая тропа. В свой первый и единственный визит на Капреи Катон обратил внимание, что эту дорожку легко оборонять, так как никаких других подступов к вилле просто нет. Но едва ли не бо́льшую сложность представляла собой сама высадка на остров. За исключением бухты, что сейчас открывалась взору, и еще одной выемки на дальней стороне острова, куда единовременно мог поместиться лишь один корабль, Капреи были окружены частоколом из утесов.

– Лобовая атака на бухту равносильна самоубийству, – объяснял Лемилл, в то время как Катон оглядывал корабельные мачты, копьями торчащие за волноломом.

Всего десяток судов, которые умыкнул из Остии Нарцисс, обеспечивал бухте дополнительную безопасность. А проникнув внутрь и завладев укреплениями, изменники могли себя чувствовать вполне вольготно. Флотоводец указал на прочные сторожевые башни при входе в бухту.

– Как видите, на каждой из башен установлены катапульты, а слева на скалах сразу – несколько скорпионов[59]. Видите тот дым? Значит, у них наготове зажигательные стрелы, которые полетят во все суда, дерзнувшие войти в бухту. Кроме того, вдоль мола расположены онагры[60]. Все это я говорю ради простой и скромной правды: при попытке завладеть бухтой мы понесем тяжелые потери. Любой из кораблей, что доберется до берега и попробует совершить высадку, столкнется с неимоверной опасностью. Люди окажутся просто обречены.