Саймон Скэрроу – День цезарей (страница 35)

Макрон погладил Луция по голове. Тот с гордостью выставил вперед ножку:

– Мой папа – солдат. Дядя Мак-Мак говорит, он самый храбрый во всей армии.

– Да что ты, сынок? Ай, молодчага…

– Точно, – бдительно встрял Макрон. – Ну да нам болтать некогда. Давай-ка не будем отвлекать этих занятых людей.

Луций вдумчиво оглядел опциона и с детской серьезностью сказал:

– Дядя Мак-Мак, а этот солдат толстый. Совсем как амфора.

Опцион насупил бровь; было видно, что лишь присутствие старшего офицера удерживает его от того, чтобы оттаскать негодника за ухо.

– Ну, толст. Чего уж тут… С месячишко муштры в легионе ему б не помешало… Ну да ладно, время не ждет. Идем.

Но малыш, как назло, уперся.

– А вот мой папа тонкий, а не толстый. И смелый. Все так говорят.

Опцион, хмурясь, что-то прикидывал. Макрон, уже тревожась, присел перед Луцием на корточки.

– Малыш, ты помнишь, как я тебя учил? – спросил он с тихой назидательностью. – Хороший солдат должен различать, когда время для разговора, а когда – для похода.

– А сейчас оно для похода? – спросил Мак-Мака маленький Луций.

– Да, в самый раз. Поэтому губы на крючок, и встать как в строю.

Малыш щелкнул каблучками и застыл, вытянувшись во весь свой невеликий рост.

– Вот так-то лучше. Ну, что скажете, господа солдаты? – надменно обернулся Макрон к караульщикам.

– Загляденье мальчишечка, – одобрил опцион. – У меня у самого пятеро.

– Пятеро?.. Ну, брат, от души тебе сочувствую.

Макрон взял Луция за одну ручонку, Петронелла – за другую, и центурион командно гаркнул:

– Гвардия, а ну, шагу!

И с восторженно повизгивающим Луцием они браво двинулись через ворота, оставляя позади сконфуженных стражников городской когорты.

Когда они отдалились на достаточное расстояние, а стража на воротах занялась подкатившими повозками, Макрон наконец вздохнул с облегчением.

– Ну, брат, – сказал он, нежно пожав ладошку Луция, – из-за тебя мы все чуть не вляпались.

– Куда? – спросил малыш бесхитростно.

– В го… гор-рячую переделку, – под строгим взором Петронеллы смягчил в последний момент выражение Макрон. – Знаешь, солдатик, какую тайну нам пуще всего велел беречь твой папа?

– Какую? – завороженно поглядел Луций.

– А вот какую. Он сказал про вещи, которые нам ни за что нельзя говорить.

– А какие это вещи? – щебетнул мальчишка.

– Он запретил говорить про себя. Твой папа. Скажи, говорит, моему Луцию: пока мы с ним снова не увидимся, пусть никому обо мне не рассказывает. Ты понял?

– Как? – приуныл мальчонка. – Даже тебе?

– Только если я сам того пожелаю.

Луций в надежде посмотрел на няню и потянул ее за руку.

– А Пепе можно?

– И Пепе нельзя. Нельзя никому, – сказал Макрон и даже погрозил пальцем.

Малыш совсем сник, нахмурил бровки и прикусил губу. Через минуту личико его скривилось, и он тихо заплакал.

– Ну вот, – укоризненно покачала головой Петронелла, – довели мальчишонку…

Дальше шли в тишине, нарушаемой лишь хныканьем Луция. По дороге миновали кладбище, где по обе стороны Аппиевой дороги тянулись надгробия – громоздкие памятники состязающихся меж собой за бессмертие знатных семейств и более скромные у тех, кто не столь богат или не претендует остаться в памяти потомков. Ну, а между ними сиротливо стояли могильные камни простых людей, заброшенных и позабытых родными и близкими.

Спустя какое-то время Петронелла остановилась утешить Луция, присев перед ним на корточки и что-то ласково нашептывая, а Макрон, пользуясь остановкой, взобрался на ближний бугор и поглядел на оставшийся позади город. От него по дороге шли несколько человек, но никто из них не спешил и уж тем более не гнался. Центурион спустился с бугра, усадил притомившегося Луция себе на плечи, и они пошли дальше. Время от времени малыш пускал нюни.

– Думаю, надолго его не хватит, – выразил свою надежду Макрон.

– Ты уверен? – с ухмылкой спросила Петронелла. – Готова оспорить любую твою ставку. Деньги возьму из заначки, которую коплю на выход из неволи.

Поглядев вверх на малыша, Макрон кивнул.

– Сестерций за то, что к полудню он уймется.

– Сколько? – усмехнулась Петронелла. – Ну ты смельчак… Ставь уж лучше десять.

– Четыре!

– Семь.

– Пять.

– По рукам!

Няня по обычаю спорщиков плюнула себе на ладонь, и Макрон нехотя шлепнул по ней, подозревая, что просчитался.

– Три… четыре… пять, – отсчитывал Макрон монеты во время остановки у отметки пятой мили, до которой они дошли по выходу из Рима. Центурион снял с себя малыша Луция и бережно поставил его на ноги. Небо немного расчистилось, и сквозь бреши в облаках пробивалось солнце; судя по его местоположению, было уже около полудня.

Луций все так и не унимался, пока Петронелла не вдавила ему в ладошку одну из монеток.

– На, – сказала она. – Твоя доля.

Слезы у мальчугана тотчас прекратились. Вертя серебряную монетку и так и эдак, он с сияющими глазами рассматривал ее, а затем упрятал в крохотный кошелек у себя в сумочке.

– Очень мило, – пробурчал Макрон. – Уж я и не знаю, кого мне опасаться больше: Палласа с его сворой или вас с мальцом…

Луций сел на обочине и театрально свесил голову:

– Я устал.

– Все устали, милашка. – Петронелла достала из баула фляжку и протянула ему. – Попей водички, почувствуешь себя бодрей. Отдохнем немножко и пойдем дальше.

– Не хочу идти дальше…

– Твой папа так никогда не сказал бы, верно? Вот и ты старайся быть как он.

– А зачем?

Петронелла покачала головой:

– В такие игры мы не играем.

Рим уже скрылся из виду, и местность вокруг представляла собой покатый простор угодий и огородов, урожай с которых кормил переполненную столицу. То тут, то там у дороги по-прежнему попадались надгробия: о ком-то позаботились родственники из соображений красивости вида, других просто погребли в мирном уединенном месте.

– Далеко еще до твоей сестры? – спросил Макрон.

Петронелла хлебнула воды, заткнула пробкой фляжку и сунула ее в баул.

– Вон за тем холмом по тропе налево, и оттуда еще с милю.