Саймон Моррисон – Большой театр. Секреты колыбели русского балета от Екатерины II до наших дней (страница 11)

«Воистину, Медокс — хитрейшее из всех живых существ. Если бы мы раньше узнали все его повадки и в полной мере понимали его уловки, — что он не платит ни по одному из долгов и, тем не менее, продолжает тайно откладывать всю прибыль от театра себе в карман, умоляя нас об отсрочке выплаты долга, — иностранец рыдал бы перед всеми нами так громко, что его пожалели бы даже камни. Он настоящий мастер афер, — вы можете быть самым умным купцом в мире, но все равно останетесь в дураках. Наконец, присвоив себе наши товары и деньги, Медокс начал общаться с нами совершенно бестактно: в своем доме бранился и кричал на нас, простаков, лишь за то, что мы просили его вернуть то, что принадлежит нам. „Как вы смеете, — восклицал он, — бородатые головы, ступать на порог дома благородного человека? Знаете ли вы, что я, как и положено здешнему дворянину, ношу с собой меч? И я буду хозяином театра всегда“. Мы верим, что он — человек исключительной важности, и хоть ко всем местным властям, дай Бог им здоровья, обращаемся без страха, однако же не можем и подумать о том, чтобы встать на пути у иностранца. Ибо, как говорится в Священном Писании, „нищета унижает человека“, Медокс же сегодня так высокомерен, что ни один кот не захочет сидеть у него на коленях. Нет никаких признаков того, что он живет в нищете, хотя и заявляет: „Я должен выплачивать вам только 1500 рублей в год — это указано в документе, который представлен правительством. Как вы смеете требовать от меня большего?“ Таковы его доводы. Пусть мы и простодушные, но не верим подобного рода отговоркам и спрашиваем самих себя: „Разве не он сам виноват в том, что должен нам так много?“ Попечители со всей „добротой“ к нам рассудили, что „Медокс является беднейшим из бедных, ничего больше от него получить нельзя, а его дела настолько плохи, насколько это возможно“. Они думали, что это удовлетворит нас. Неужели Медоксу сойдет все с рук и теперь? Если бы он согласился выплачивать нам хотя бы 1500 из 10 000 рублей в год, мы уверены, что попечители не только не стали бы мешать ему, но и похвалили бы его за избавление от долгов, которые он так нечестно накопил»[110].

Купцы хотели упрятать антрепренера в тюрьму и держать там до тех пор, пока тот не изменит свое отношение и не расплатится с ними. Однако правительство не могло лишить Медокса возможности оплатить долги Воспитательному дому. Совет сообщил купцам, что англичанин «гол как сокол», но находится под протекцией императрицы[111]. Они хотели видеть его в холодной и мокрой тюремной камере, страдающим от паразитов, или отправить пешком в Сибирь, но не брали в расчет преимущества аристократических связей. Антрепренер же знал о них очень хорошо. Объединение бюджета театра с бюджетом приюта уберегло его от ареста, оставив кредиторов беспомощными. Он бы «нырнул в самую бездну ада» с 90 000 рублей, которые одолжил, оставив их детей «без мяса для супа»[112].

К 1794 году у него возникли проблемы с выплатой жалованья, и театральный менеджер умолял своих артистов принять вместо оклада возможность играть все, что они хотят, и получать значительный процент от выручки. О договоренности, заключенной на таких условиях с Петром Плавильщиковым[113], было объявлено в «Московских ведомостях» 13 декабря 1794 года, чтобы показать бедственное положение низшего класса. «Сама возможность выступления — привилегия для Петра Плавильщикова, не получающего никакого жалованья» и просящего «почтенных зрителей проявить к нему снисходительность» своим присутствием[114]. Он ушел из театра вместе с дирижером оркестра, заставив зрителей встать на сторону актеров.

Кризис только усилился в последний год правления Екатерины Великой и первые годы царствования Марии Федоровны[115] — супруги императора Павла I. Получив вести о препирательствах, она отправила одного из своих шпионов в Петровский театр, чтобы тот доложил о его состоянии[116]. Николай Маслов отчитался три недели спустя (28 ноября 1799 года), огласив длинный список изъянов. Он жаловался на то, что театр изменил репертуар настолько резко, что актеры даже не смогли вовремя выучить роли. Костюмы были в плохом состоянии, а иногда артисты просто надевали уличную одежду. Помимо этого, в театре и гримерках было так холодно, что исполнители часто заболевали. «Руководство же, — продолжал он, — все время их упрекает»[117].

Мария Федоровна выразила искреннее удивление по поводу того, что унижаемые члены труппы не взяли дела в собственные руки и не потребовали смены руководства. Она поняла, что Петровский театр уже три года как обанкротился — вместе со смертью ее свекрови, Екатерины Великой. Хотя Медокс продолжал объявлять о представлениях в «Московских ведомостях» после официального траура по императрице, даже праздники с фейерверками в Ротонде не могли скрыть печальную истину. У него не осталось ни денег, ни уборщика для мытья сцены и ловли мышей, ни топлива для обогрева. Все еще питаясь иллюзией, что сможет задобрить свою Немезиду[118] (Прозоровского), антрепренер обещал отремонтировать здание и обогревать его перед каждым представлением. Он хотел увеличить доходы, показывая на сцене «Пигмалиона» — пьесу про скульптора, отказавшегося от плотских удовольствий и влюбившегося в одно из своих творений (богиня Венера из жалости к нему оживляет статую). Постановки 1794 и 1796 года с превосходной музыкой, написанной богемским скрипачом Яном Йиржи Бендой, пользовались успехом, но бо́льшая часть других его представлений провалилась. Театр полностью пришел в упадок, и никто из московских дворян не хотел наводить в нем порядок. В 1802 году Медокс отправил длинное письмо Марии Федоровне в надежде на то, что Воспитательный дом возьмет на себя все долговые обязательства, а ему будет позволено с достоинством уйти на покой спустя 26 лет служения русской культуре. Получив плачевные результаты ревизии, императрица распорядилась ликвидировать имущество англичанина.

Его долги Опекунскому совету превысили 300 000 рублей, которые император Павел погасил от имени правительства. Рязанско-московские купцы, несмотря на все их красочные ругательства, так и не получили назад свои 90 000 рублей.

Петровский театр закрылся в воскресенье, 8 октября 1805 года. В три часа дня, перед самым началом популярной оперы «Леста, днепровская русалка»[119], маленькая искра превратила здание в пылающий ад. Пожар продолжался в течение трех часов и был виден отовсюду. Полиция, работники театра и пожарные смотрели на пламя, разинув рот, и ничего не могли поделать. Причина возгорания остается предметом споров. Две очевидицы, добрые женщины преклонного возраста, утверждали, что Судный день настал пораньше специально для Медокса. «Леста» не была неблагопристойной постановкой, в ней лишь пересказывалась старая легенда о русалке, ждавшей принца. Однако старушки сочли ее демоническим кошмаром больного воображения, оскорбляющим христиан в зале. Бог вмешался до того, как подняли занавес.

Многие полагали, что пожар случился из-за халатности работников гардероба. Якобы кто-то из них повесил пальто прямо над свечой и не смог потушить пламя. Известный драматург Степан Жихарев считал, что это было типично для имевших мизерное жалованье сотрудников Медокса, «из которых один был твердолобее другого»[120]. Сам он наблюдал за происшествием издалека: «Мы увидели огромное зарево пожара над Москвой и долгое время стояли в изумлении, размышляя о том, что может гореть так сильно. Проезжавший из Москвы почтальон рассказал, что театр на Петровке охвачен пламенем, а пожарная команда так и не смогла его спасти»[121].

Это был конец для Медокса. Он жил в городе еще некоторое время, появляясь на улицах в привычном плаще. Его собирались лишить крыши над головой, но супруга императора вмешалась, позволив антрепренеру сохранить дом. В конце концов он уехал жить в усадьбу в деревне Поповка — участок земли руководитель театра купил, будучи на пике славы. Медокс умер там 11 сентября 1822 года в возрасте 75 лет. Его танцовщики и певцы стали подопечными государства и московского отделения Императорских театров. Помимо остатков коллектива Петровского, в их труппы вошли 74 крепостных актера и французский публичный театр, действовавший в городе в те годы. Русские артисты труппы Медокса заверяли Марию Федоровну, что их любовь к сцене вызвана не тщеславием, а только лишь желанием привести русский театр к «высшему совершенству»[122]. Даже находясь в руинах, предшественник Большого старался оставаться предметом национальной гордости. Неудачи Медокса еще долго будут отзываться эхом. Театр переживет разрушительные конфликты между бессердечным руководством и нелояльными исполнителями, станет жертвой государственного надзора, изменит репертуар для привлечения зрителей и потратит огромные суммы денег. Здание еще много раз окажется жертвой пожаров и столько же раз будет перестроено.

Медокс вышел на пенсию без чина в Табели о рангах, но с щедрой выплатой в размере 3000 рублей и «6 лошадьми для кареты»[123]. У него была жена, немка дворянского сословия, и 11 детей, одного из которых супруги выгнали из семьи за дурное поведение. Заикающийся молодой человек по имени Роман превратился в одного из величайших русских авантюристов XIX века. Он провел треть жизни в тюрьме и изгнании за мошенничество, собрал ополчение из горцев против войск Наполеона и, как говорили, очаровал больше девиц, чем Казанова. Во время ссылки в Сибирь он руководил геологической экспедицией. Похождения сына еще сильнее разжигали антисемитские сплетни об отце. Их стало еще больше после смерти антрепренера. Один из источников советской эпохи утверждает, что посмертная репутация Медокса колебалась от «видного англичанина, вынужденно покинувшего родину» до «спекулянта и жадного до денег еврея»[124].