Саймон Магинн – Овцы (страница 9)

— Спасибо вам за то, что были здесь прошлой ночью. Первая ночь в незнакомом месте. Вы нам помогли.

— А, это... это пустяки... — сказал он и покраснел. Она подумала, что у него очень красивые глаза. Темно-голубые. Очень красивые. И что-то еще. Непонятное чувство щекотало ее, как волосок... но она не могла его уловить.

— Я думаю, мы узнаем друг друга очень хорошо, ведь всю зиму здесь проторчим. Извините, я имею в виду не «проторчать», а... вы понимаете, о чем я. — Она рассеянно почесала щеку, откинула в сторону воображаемый волосок. Что же это такое?

— И я подумала, что будет хорошо, если вы придете к нам сегодня вечером на ужин. И Дилайс — так ее зовут? Женщина, о которой вы говорили прошлой ночью?

— Дилайс. И Дэйв, ее муж. Ну, большое вам спасибо. Я спрошу Дилайс. Она побольше меня любит ходить по гостям.

Она уже готова была спросить о миссис Балмер, но вдруг подумала: что это я? Нет же никакой миссис Балмер. И он не просто холостяк. Как там говорят? Псих-одиночка? Господи, где это она набралась таких выражений?

— И, конечно, вы можете пригласить любого, кого вам хочется, Льюин, — небрежно сказала она.

— Ну нет. Мне некого, — сказал он и посмотрел на нее с улыбкой, которая показалась ей какой-то странно заговорщицкой. Наш маленький секрет. Но какой же красивый мужчина, вдруг подумала она. И какие мускулы. Настоящий регбист. Невысокий, плотный, тяжелый, прочный, как старая мебель. Как шкаф из красного дерева, все ящики которого заперты. Она неожиданно снова растерялась. Это она — выпускница дорогого пансиона для девочек, прекрасная хозяйка.

— Ох, где же мои манеры! — вдруг весело воскликнула она. — Чай, Льюин, или кофе? Давайте я угадаю... Крепкий чай без сахара. Верно?

— Кофе, если у вас есть. И два куска сахара. Без молока. Если честно, — сказал он, и они рассмеялись. Да, он ей нравился. Она принялась возиться с чайником и чашками.

— Наша первая ночь! Сэм спал как ангел. Я была уверена, что он глаз не сомкнет всю ночь, но он уснул мгновенно. И я тоже! Обычно я невыносима в незнакомых постелях, ворочаюсь, брыкаюсь. Но стоило только мне коснуться подушки!..

На самом деле это была долгая тяжелая ночь. Джеймс (мерзавец) лежал рядом с ней как труп, а она слушала все тайные тихие звуки, что слышны по ночам в деревне. Через какое-то время они показались ей странно соркестрированными, потом — организованными. Все что-то значило, но она своим городским слухом не могла даже поверхностно расшифровать их. И дом, как и любой обычный дом спокойными ночами, издавал свои незаметные звуки. И Сэм...

— Вам, наверное, здесь очень спокойно, — сказал Льюин, — и скучно. Могу себе представить. После города.

Она попыталась вообразить представление Льюина о «городе», и ей на ум пришел вид Пикадилли-Серкус, огромная светящаяся реклама «Кока-Колы» и «Фуджи филмз», толпы людей, пьяных, деловитых. Молодежь слоняется возле «Бургер Кинга»...

— Вы когда-нибудь жили в Лондоне, Льюин? — спросила она.

— Я? Нет. Вообще никогда там не был. Представляете! — стыдливо улыбнулся он.

— Ну, по мне, скучать не из-за чего. Мне здесь нравится, — выразительно заявила она, решив, что будет именно так.

— Ладно. Мне пора возвращаться, — сказал он, встав так резко, что Адель на мгновение подумала, что чем-то его обидела.

— Хорошо. Ну, будете проходить мимо...

— И, если можно, я бы забрал свою кастрюлю.

— Да. Конечно.

Что она такое ему сказала? Адель вытащила кастрюлю из-под кучи посуды на сушилке.

— Жаркое было превосходным, — умиротворяюще сказал она. (Ты должен дать мне рецепт...)

— Рад, что вам понравилось. Почти все я вырастил сам. Так дешевле. Приправы тоже.

— Это так удивительно, — прощебетала Адель, морщась от пошлости собственных слов. Она совсем растерялась, полностью лишилась уверенности в себе. Нет, она ничем не могла его обидеть.

Она вручила ему кастрюлю — и он обворожительно ей улыбнулся. Затем он схватил ее за руку; это было самое неловкое рукопожатие в ее жизни. Оно было более неловким, чем рукопожатие простофили старшеклассника в залитой слишком ярким светом безалкогольной дискотеке.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — сказал он с невероятно серьезным видом.

— Я уверена, что нам понравится, — серьезно ответила она и, не в силах больше сдерживаться, рассмеялась. — Простите, простите, я просто растерялась. Я не помню, когда мне в последний раз жали руку. Извините.

— Не нужно извиняться. Посмеяться — это хорошо. Тут в округе не над чем особо смеяться.

Она снова почувствовала себя уверенно и осмелилась попросить:

— Льюин, вы не против, если я прогуляюсь вместе с вами до вашего дома? Если честно, я бы немного прошлась. А еще мне хочется посмотреть на ваш дом. Вы не против?

— Ну, там не на что смотреть. Беспорядок, что еще у меня может быть.

— Как, хуже, чем здесь? — спросила она, обводя вокруг себя руками.

Он хмыкнул.

— Ну ладно. Если вы хотите.

— Подождите здесь. Я переобуюсь и накину куртку.

Она побежала вверх по лестнице, радуясь топоту собственных ног по голым доскам.

* * *

— Папа, почему эта женщина так странно говорит? — театрально прошептал Сэм, когда они выходили из крохотного супермаркета «Спар». Джеймс шикнул на него, стараясь не рассмеяться, пока они не окажутся на улице.

— Просто у нее такой акцент, шеф. Здесь люди говорят по-другому. С их точки зрения мы с тобой говорим странно.

— Правда? — Сэм широко раскрыл глаза от удивления. Этикетки на всех банках были другие, старомодные. И поездов здесь не было, честное слово. И метро не было... Странно. Как они ездят? Он помог отцу погрузить сумки в багажник и на заднее виденье. Элвис, выпущенный из мрачного заточения у заднего окна, радостно скакал вокруг, лаял и путался под ногами. Сэм нервно посмотрел на него. Это все равно что оказаться в другой стране, где все слова другие; как во Франции, где нужно говорить «пардон», когда ты хочешь сказать «простите», и «мерси», когда ты хочешь сказать «спасибо». И как только они все это выучили?

* * *

Адель и Льюин шли по полю, потом по дороге, потом по заросшей и изрытой колеями тропинке, которая вела к его дому между двумя заборами. Туманный воздух был удивительно мягким. Осень была любимым временем года Адель. Льюин шагал впереди, не замечая, как она ломает ветки и выдирает листья папоротников. Все так по-сельски, глупо думала она, беспрерывно улыбаясь.

— Вот мои поля, — сказал он, задержавшись у ворот. Она подивилась на широкие зеленые пространства и серые каменные стены. И овцы, куда ни брось взгляд. Каждая — почти точная копия остальных, осторожно ходят по короткой траве и жуют. Им хорошо, задумалась она, им не нужно думать о холестерине и этих чертовых джинсах двенадцатого размера. Она попыталась понять, о чем они думают, но у нее ничего не вышло. Ничего. Бе-е-е.

Льюин стоял рядом и беспокоился (как она подозревала) о своих правах на ее поля. Ее поля, верно. Но, похоже, и у него самого места более чем достаточно. Зачем ему еще и другие поля? Она решила не спрашивать. Она не хотела, чтобы все это опять началось. Пусть пользуется, если ему надо.

— Кажется, что все одинаковые, верно? — спросил он, как будто уловив запоздалое эхо ее размышлений. — Но это не так. Всегда есть один, который чуть отличается от всех остальных. У него как будто есть собственный разум. — Его? — подумала она. Но ведь «овца» — женского рода? Потом она вспомнила, что в этих краях, если верить учительнице мисс Креалис, овцы, как сковородки, лошади и вообще все «исчисляемые» существительные, были мужского рода. — Он подойдет и обнюхает тебя. Не испугается. Или отправится бродить в одиночестве и попытается открыть ворота. И именно за ним пойдут все остальные. Из-за него все запаникуют, и они пойдут за ним куда угодно. А еще бывает так, что он не подпускает к себе овна.

— Овна, — вяло откликнулась она.

— Ага. Вы его, видно, бараном называете. Видали овцу, что отпихивает его, сколько ни пытайся. Свой разум, гляди-ка... (Она пришла в буйный восторг, когда поняла, что для Льюина и овца, и баран были «он». Может быть, это объясняет...)

— Когда мой отец был жив, у нас был один такой, который, Богом клянусь, пытался разговаривать. Подойдет поближе, ничего не боится и начинает кричать на тебя. Ты ему отвечаешь, а он опять кричит. Очень веселил меня. Я почти каждый день с ним говорил. Скучал по нему, когда его не стало. Я знаю, это глупо.

Адель смутно предчувствовала, что на всю зиму ей тоже придется ограничить свой круг общения баранами. Все-таки девушке нужна какая-нибудь интеллигентная компания, а никто из ее мужчин разговорчивостью не отличался.

Выходит, это единственный способ не свихнуться, подумала она и резко передернулась, представив себе, как бежит среди ночи по полю, а овцы улепетывают от нее во все стороны. А она кричит: «Я же просто хочу поговорить с вами! Пожалуйста!»

— Холодно вам? — спросил Льюин.

— Нет, мне хорошо. Просто кто-то прошел по моей могиле.

— Понятно, — вежливо сказал Льюин. По-городскому говорит, подумал он.

— А еще они, бывает, кричат, когда грузовик приезжает по их душу. Чувствуют что-то. Не спрашивайте меня как, но они все прекрасно понимают. Все понимают, только устраивают шум. Странно, но когда их погрузят, они затихают. Наверное, просто забывают. И кататься им нравится. Мы с отцом несколько раз ездили вместе с ними. Большой грузовик с прицепом, деревянные доски вдоль борта, и овцы стоят, головы высовывают и таращатся во все стороны. Как будто едут отдыхать. Туристы. А потом... Ну ладно.