Саймон Магинн – Овцы (страница 48)

— Боже милостивый!

Джеймс резко развернулся. В дверях раздевалки стоял какой-то мужчина. Их взгляды встретились. Мужчина пробежал глазами по телу Джеймса, потом снова посмотрел ему в глаза. Джеймс прикрыл член ладонью, почувствовал, как в нем пульсирует кровь: начиналась эрекция. Человек легко и неспешно прислонился к дверному косяку.

Джеймс подумал: да, я могу. Я могу улыбнуться, могу поздороваться, могу поболтать с ним. Могу договориться о встрече, выпить с ним, пойти к нему. Могу. Момент бесконечно тянулся, Джеймсу стало жутко. Мужчина оторвался от косяка и пошел к кабинкам. Джеймс обмотался полотенцем и пошел в душ. Вода массировала и ласкала его, играла с его телом.

Он улыбнулся мысли, что в тот момент его жизнь могла совершенно измениться, сделать резкий поворот, что он мог стать новым человеком, совершенно не таким, каким представлял себя прежде.

Мог. Ведь мог же?

Он встретился взглядом с Льюином и отчетливо увидел ускользающий образ: образ нового Джеймса с новыми взглядами, новыми желаниями, новой любовью — и это не была Адель. Льюин был рядом, доступный, теплый. Он был надежный.

— Как дела у маленького ана? — спросил Льюин, нарушив насыщенное молчание.

— Прекрасно. Он упал, знаешь, у детей бывает. Он обычно быстро поправляется.

— Джеймс, не знаю, как сказать, так что начну прямо с этого. Я беспокоюсь за Сэма.

Джеймс оцепенел. Льюин продолжил:

— Я видел кое-что странное. Вроде ничего особенного, но я никак не могу об этом забыть.

Он коротко, скупо описал звуки, которые слышал, звуки, из-за которых он поднялся на верхнее поле, и как нашел на камнях Элвиса. Рассказал про игру, в которую играл Сэм: сбрасывал с утеса пластиковых животных и звал их обратно. Он чувствовал, что Сэм специально убежал от него, когда они играли в прятки. Сказал, что овцы никогда бы не погнались за Сэмом. Джеймс слушал, дергая себя за мочку уха.

— Льюин, что-то явно происходит, я не понимаю, что именно. Мне кажется, что ты знаешь об этом лучше, чем я. Судя по тому, что ты мне рассказал, в этих местах происходит много странного. Что бы это ни было, оно началось еще до того, как мы сюда приехали. Сэм — маленький ребенок, Льюин, ему семь лет. У тебя никогда не было детей, верно?

— Ты же знаешь, что не было, Джеймс.

— А если бы они у тебя были, ты бы не стал все это рассказывать. У матери Сэма серьезный срыв. По-моему, удивительно, если бы он никак не проявлял стресс. Как ты думаешь?

Джеймс изо всех сил старался говорить спокойно. Льюин отвернулся.

— Так точно. Я уверен, ты прав, Джеймс. Я просто решил, что надо тебе рассказать. Без обид.

— Никто не обижается. Я знаю, что тебе нельзя терять овец, я знаю, что у тебя здесь собственное дело. Сэм — не твоя головная боль. Поверь мне. И как бы он ни оказался в море, я обязан позаботиться о том, чтобы этого больше не случилось. Мне нужно закончить свою работу, и я намерен ее закончить. За Сэмом будут следить каждую секунду каждый день, пока мы отсюда не уедем. Не знаю, что ему угрожает, но с ним ничего не случится. Я его отец.

— Так точно, — снова улыбнулся Льюин. — Ну все равно здорово, что ты вернулся.

— Спасибо, Льюин. Если хочешь рискнуть, то заходи выпить чая. Не думаю, что мне удастся приготовить что-то хуже, чем то, что ты ел у нас раньше.

— Точно. Ты, наверное, прав.

— И правда, что ты делаешь завтра? Завтра Рождество, ты не забыл?

Льюин не забыл. Обычно он ходил к Дилайс и Дэйву и страдал от пытки вегетарианским рождественским ужином, который готовила Дилайс.

— Вроде ничего.

— Отлично. Тогда приходи к нам часов в семь. Но учти, вид Сэма в Рождество может подтвердить твои худшие опасения. В это время он превращается в чудовище!

— Ну, я рискну.

Они пожали друг другу руки. Льюин проводил взглядом Джеймса, уходящего по дороге.

* * *

Прежде чем Сэм устал, они прошли с полмили, и монумент показался им хорошим местом для привала. Сэм внимательно все прочитал и попросил Полину объяснить ему, что все это значит.

— Плита значит камень, воздвигнута значит поставлена, вечная память значит не забывать никогда, благочестивые души, благочестивые значит хорошие, душа значит...

— Я знаю, что такое душа.

— Хорошо. Благочестивые души, которые объединятся в райском хоре, значит мертвые люди.

— Чтобы никогда не забывать о хороших душах мертвых людей?

— Точно.

— А-а.

Полина сидела, упираясь спиной в камень. Сэм помялся немного, а потом сел с ней рядом. Осмотрелся. На соседнем поле прилежно паслась отара овец. Повсюду были разбросаны кормушки. Да, отличное место.

— Я хочу поиграть, — сказал он.

* * *

Джеймс вернулся в дом. Тихо походил по комнатам, боясь нарушить тишину. Ботинки, казалось, громко стучали, под ногами скрипели доски. Он ходил из комнаты в комнату и в конце концов оказался в студии Адель. На прислоненном к окну мольберте был холст с неоконченным пейзажем. Он всмотрелся в него, пытаясь отыскать подсказки. Адель писала его, когда уже была сумасшедшей, но картина казалась такой сдержанной, такой трезвой. Чуть ли не банальной: поля, деревья и овцы. Джеймс присмотрелся к одному из деревьев: что-то было не так. Он не мог сосредоточиться, вокруг было слишком тихо. Он рассеянно посмотрел в окно, задумавшись о Льюине и о взгляде, которым он на него посмотрел: как на неожиданный, но долгожданный рождественский подарок, на то, чего всегда хотел, но никогда не получал.

* * *

Игра у Сэма была простая. Четыре кормушки нужно было расставить в линию и вдоль края утеса. Они были на колесиках, поэтому Полина, заручившись его обещанием, что он потом поможет ей поставить их на место, с радостью согласилась сотрудничать. Сэм как будто решил изнурить себя так же серьезно, как и она. Трава была желтой и примятой. Колесики заржавели, и кормушки с трудом можно было сдвинуть с места, но после того как из-под них удалили сорняки, кормушки покатились на удивление легко.

Когда все было готово, Сэм распределил роли.

— Я лиса. Ты пастух. Овцы едят из кормушек, я пытаюсь до них добраться. Ты должна меня гонять. Давай? А я буду прятаться. Давай?

Полина согласилась. Опыт подсказывал ей, что игры, связанные с беготней, всегда можно организовать так, что бегать будет только ребенок.

— Давай, лиса. Десять секунд на то, чтобы спрятаться. А потом я пойду за тобой.

Сэм проследил за тем, чтобы она действительно закрыла глаза, забежал за кормушки, ближе к утесу, и спрятался. Это будет хорошая игра.

* * *

На стене сарая появилось пятно, противоположность тени — светлее, чем стена вокруг. Наверху находился крюк. Возможно, оно осталось от большого распятия, которое когда-то здесь висело, — большого, грубого распятия. Лью-ин посмотрел на него: он никогда не вешал распятий, тем более на сараях. Он ничего не понимал. Потрогал пятно пальцем.

Он вернулся к амбару, включил свет и огляделся. Что-то изменилось: в пыльном темном помещении чувствовалось что-то странное, то, чего здесь никогда раньше не было. Нет, наоборот — чего-то не хватало, что-то отсутствовало, как крест на месте бледного пятна. Льюин пошел по амбару; ноги несли его прямо к той комнате, где лежала куча ломаной мебели. Ему казалось, что деревяшки шевелятся, перемещаются, оседают.

Да. Этого-то он и боялся. Зверь вырвался на свободу.

— Поймала!

Полина кинулась на Сэма, он с сухим смехом увернулся, протиснулся между двумя кормушками и опять спрятался. Ей придется идти вокруг. Она вздохнула. Сэм играл в эту игру гораздо лучше, чем ей хотелось: она чувствовала себя ветераном тенниса, которого гоняет юная калифорнийская выскочка с хвостиком. Ладно, еще пять минут — и она предложит ему другую игру, такую, чтобы можно было играть сидя. Во что-нибудь более интеллектуальное. Например, притворяться спящими.

* * *

— Миссис Лукас сказала, что вы перестали писать, — сказала доктор Каванах, глядя на собранную настороженную женщину, сидевшую перед ней. Как только Адель вошла в комнату, доктор сразу же почувствовала перемену. Что-то разрешилось, что-то выяснилось.

— Да, я закончила.

— Очень жаль.

— Так я потом продолжу. Но не раньше, чем выйду отсюда. Я имею в виду, что пока закончила.

— Понимаю. — Доктор Каванах одарила Адель своей обаятельной широкой улыбкой. — Вы очень хорошо выглядите, Адель. Вы изменились.

— Правда? Да, я чувствую себя гораздо лучше. Я все вспомнила. Все.

— Вы расскажете мне?

— Конечно.

Доктор Каванах внимательно слушала ее историю. Адель говорила внятно, свободно, без эмоций, но не равнодушно. Она говорила ясно и без запинки. Если бы не невероятное содержание, доктор Каванах вряд ли смогла бы отыскать у Адель признаки болезни. Она внимательно слушала, откинувшись в кресле.

* * *

Полина огляделась. Куда подевался этот маленький мерзавец? Он протиснулся между кормушками в обратном направлении, и к тому времени, когда она вернулась, его уже не было нигде.

— Сэм?