Саймон Грин – Острее змеиного зуба (Острее, чем зуб змеи) (страница 43)

Вагон наполнился густым черным дымом. Лианы и цветы уже погибли, но огонь успел распространиться с них на сиденья. Поезд пронзительно завизжал из скрытых динамиков, когда пламя охватило весь вагон. Я прокричал поезду в ответ, чтобы продолжал двигаться, но вынужден был прерваться из-за жестокого приступа кашля от дыма, скрутившего меня. Я отпрянул от разрастыющегося огненного ада и скорчился на полу, где воздух оставался чистым. Слезы густо текли по лицу из обожженных глаз. Я ничего не видел, но мог слышать рев приближающегося огня.

Но тут весь вагон задрожал и затрясся от внезапной остановки поезда. Дверь вагона начала, треща, сама по себе открываться, по нескольку дюймов за раз, а я в это время полз к ней на четвереньках. Я из последних сил полностью открыл дверь и наполовину вывалился из вагона, мои легкие жаждали воздуха, а в глазах все расплывалось от слез. Я чувствовал под собой твердое основание и я полз вперед, подальше от дыма и огня. Я слышал, как дверь вагона позади с натугой закрылась, и поезд умчался, направляясь в убежище. Его рев медленно угасал вдали вместе с его телепатическими криками в моей голове. Бедолага. Однако, нужда заставляет. Я лежал на жестком полу, трясясь после пережитого и ожидая, когда мои легкие и голова прочистятся. И надеясь, что я что я добрался до Шэдоус-Фолл.

В конце концов я все-таки сел и огляделся. Я находился совсем не на железнодорожной платформе. Слегка неуверенно я поднялся на ноги. Поезд высадил меня в гигантском старомодном Зале, с невероятно высокими стенами, покрытыми деревянными панелями, и с невообразомо высоким сводчатым потолком. Зал тянулся вправо и влево от меня насколько я мог увидеть своими обожженными глазами, и был достаточно широк, чтобы провести в нем футбольный матч. Огромные размеры и масштабы Зале должны были оказать подавляющее воздействие, но этого почему-то не происходило. Даже наоборот, он создавал ощущение почти… уюта. Как будто придя домой, после слишком долгого пребывания вдали от семьи и близких. Зал освещался веселым золотистым сиянием, несмотря на отсутствие видимых источников. И нигде ни одной тени. Нет ни окон, ни дверей, а на стенах нет ни портретов, ни украшений. Только единственный каменный камин прямо передо мной, с разведенным в нем тихо потрескивающим огнем, — как будто это сделали специально для меня. Мне казалось, что я снаружи слышатся ужасные порывы ветра. Что-то в этом звуке заставило меня вздрогнуть, хотя я и не мог сказать, что именно

Я знал, где я. Чем это должно было быть. Я много читал о Шэдоус-Фолл. Как и большинство людей на Темной Стороне, потому что Шэдоус-Фолл — это единственное место на этой земле, являющееся более странным, более зачарованным и более опасным, чем Темная Сторона. Место, куда приходят умирать легенды, когда мир перестает в них верить. Или, может быть, когда они сами перестают верить в себя… А поскольку мир в свое время верил в довольно странные вещи, и поскольку не все, что приходит в Шэдоус-Фолл, готово тут же лечь и умереть, этот маленький городок в глуши может оказаться пострашнее любого, что найдется на Темной Стороне. Все мы прочитали про Шэдоус-Фолл все, что смогли найти. Хотя бы потому, что есть подозрение, что однажды мы сами можем оказаться здесь.

Я был в Галерее Костей, в Зале Всех Святых. В дома в сердце мира. Месте, где живет Время.

На каминной полке стояли простые часы, вставленные в живот большой черной бакелитовой (Бакелит [по имени изобретателя — бельгийско-американского химика Л. Бакеланда (L. Baekeland, 1863–1944)], устаревшее техническое название резольных феноло-формальдегидных смол, получаемых взаимодействием фенола с формальдегидом в присутствии щелочных катализаторов) кошки. С каждым тиканием часов кошка высовывала и прятала красный язычок, а ее глаза двагались вправо и влево. Она напоминала игрушку, выдаваемую в качестве приза на дешевом карнавале. По обеим сторонам кошки стояли стилизованные серебряные фигурки льва и единорога. А по бокам от них — ряд маленьких резных фигурок, о которых я сначала подумал как о шахматных, хотя ими они точно не были. Я подошел, чтобы рассмотреть поближе.

Они были вырезаны из чистой, почти прозрачной древесины, и мне не составляло никакого труда понять, кого они изображают. Эдди Бритва, Мертвец, Уокер, Сьюзи Дробовик. Мне пришло в голову — а если я поищу… смогу найти себя? Я демонстративно повернулся к фигуркам спиной и обнаружил, что пол в центре зала уже занят огромными старомодными песочными часами. Они были на фут выше меня и двух футов в диаметре, а их сверкающая прозрачная колба поддерживалась тем же более чем странным полупрозрачным деревом. Большая часть песка пересыпалась из верхней колбы в нижнюю, и в этом было что-то печальное.

Я медленно пошел вокруг массивных часов и встретил кого-то идущего мне навстречу, хотя был уверен, что там, откуда я начал, никого не было. Я остановился, и она тоже, и какое-то время мы подозрительно друг друга разглядывали. Высокая и почти болезненно худая, с длинными лентами мышц на обнаженных руках, — подросток-панк в потрепанной черной кожаной куртке, украшенной заклепками и цепями поверх грязной белой футболки и потертых синих джинсов. На голове был колючий черный ирокез, высоко подбритый по бокам, а лица было почти не видно за обилия черной и белой косметики. Английская булавка была вставлена в одно ухо, а из другого свисало ржавое бритвенное лезвие. В ее глазах была агрессия, а накрашенные черным губы обнажали оскал зубов. Она смотрела на меня, уперев в бедра крупные кулаки. На костяшках пальцев обоих была татуировка «ненависть» («hate»).

— Я сошла с ума, — заявила она вдруг глубоким хриплым голосом (Игра слов — I’m Mad — Я сошла с ума и Меня зовут Мэд).

— Конечно, — сказал я, стараясь говорить спокойно и успокаивающе.

— Это сокращенное Мэдлен, ты, дерево! — Она подняла правую руку, и в ней неожиданно появился кнопочный нож, из которого с мерзким звуком выскочило лезвие. Видимо, предполагалось, что я должен быть поражен, но ведь я знал Эдди Бритву. И Сьюзи Дробовик. Девушка-панк зарычала на меня.

— Чего ухмыляешься? Думаешь, я им не воспользуюсь? Это дом Времени. Я смотрю за ним, потому что, ну… кто-то же должен. Иначе, будет бардак… Слушай, мы не любим нежданных, непрошеных посетителей, так что можешь разворачиваться и возвращаться, откуда пришел. Или будут проблемы.

— На самом деле, боюсь, что я здесь застрял, — ответил я. — Я приехал на поезде. С Темной Стороны.

Она громко фыркнула. — Этой помойки? Я даже на спор туда бы не пошла.

— Ну, да, известно, что многие испытывали подобные чувства, но… мне правда нужно поговорить с Дедушкой Время.

— Зато у него нет нужды видеть тебя, так что проваливай, пока я не решила для начала нарезать из тебя ремней.

Я на мгновение задумался. — Здесь есть кто-нибудь еще, с кем я мог бы поговорить?

— Нет! I’m Mad!

— Да, это мы уже установили… Может быть, есть кто-то, кто присматривает за тобой, следит, чтобы ты не поранилась, ни у все такое?

— Точно! Вот оно что! Ты собираешься вернуться на Темную Сторону внутри тридцати семи жестянок из-под чатни (chutney — чатни (индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа)!

Я думаю, в этот момент мы оба были близки к тому, чтобы сделать что-то прискорбное, поэтому было здорово, что Дедушка Время решил, наконец-то, явить себя. Он появился из ниоткуда, выглядя в точности таким же, каким я его запомнил с нашей последней встречи в Башне Времени. Высокий сухопарый мужчина лет пятидесяти с небольшим, одетый по высокой Викторианской моде. Жюльену Адвенту понравился бы его стиль. Время носил длинный черный сюртук излишне тяжелого покроя, еще более тяжеловесные серые брюки, и, не считая золотой часовой цепочки, натянутой поперек жилета, единственной цветной искрой в его наряде был абрикосовый галстук на шее. Он был по-старомодному, но все-таки достаточно красив, с решительно задранным подбородком, ледяной улыбкой и старыми, очень старыми глазами. Истончившаяся грива длинных белых волос была зачесана назад, обнажая благородный лоб, и оставлена лежать так. Атмосфера тихой власти окружала его, подобно старому привычному плащу, но ее слегка подрывааа легкая неопределенность в его взгляде.

— Все в порядке, Мэдлен, — спокойно сказал он. — Я знаю, кто это. Я ждал его. Теперь иди и займись чем-нибудь полезным, дорогая, пока я буду рассказывать этому джентльмену то, чего он почти наверняка не хочет слышать.

Мэдлен снова громко фыркнула, и заставила исчезнуть лезвие ножа. — Ну, по-моему, это уже кое-что. Ты уверен, что можешь ему доверять?

— Нет, конечно, но сегодня такой день, какой бывает раз в несколько веков.

Мадлен обошла песочные часы и усчезла, оставив нас со Временем вдвоем в огромном Зале. Он оглядел себя и коротко улыбнулся.

— Мне действительно необходимо поменять этот имидж на что-то более подходящее. Я все-таки Переходная Сущность… столь многие из вас, похоже, в эти дни считают такой вид утешительным. По-моему, я знаю причинуу, и у Путевого Доктора есть множество ответов на…

— Отлично, — сказал я, просто потому, что нужно что-то говорить в подобных паузах. — Извините, что вмешиваюсь, но…