Сай Монтгомери – Те, кто делает нас лучше: 13 животных, которые помогли мне понять жизнь (страница 8)

Дамочки первыми поняли, что происходит. Если раньше они не нарушали границ наших владений, то теперь начали перепархивать через каменную стену, разделявшую два задних двора, и бродить по обоим, как будто были хозяйками и тут и там. Каким-то образом они сообразили: хотя мы не все были родственниками, благодаря Кристоферу Хогвуду два наших хозяйства стали единым целым.

Слава Кристофера росла пропорционально его размерам. Когда ему исполнилось пять лет, его вес превысил 300 килограммов, что было неудивительно, ведь теперь он получал еду отовсюду. Почтальонша приберегала для него овощную кожуру и клала в наш почтовый ящик желтую карточку, чтобы сообщить, что пора забирать ее. Владелец сырной лавки из соседнего городка доставлял ему прямо в стойло ведра с остатками еды: хлебные корки, прокисший суп, попки помидоров, – сопровождая кормление исполнением оперных арий. Соседи приносили яблоки, переросшие кабачки, сыворотку, оставшуюся после приготовления сыра. У Криса появились поклонники по всему земному шару. Я показывала фотографии нашей могучей свиньи, чтобы произвести впечатление на новых друзей, с которыми встречалась в экспедициях по изучению гепардов, снежных барсов и больших белых акул. Дома все так восхищались им, что на каждых выборах он набирал голоса, подаваемые за кандидатов, которых нет в списке.

Что же такое было в Кристофере Хогвуде, что привлекало к нему буквально всех? Позже Лила сформулировала это так: «Он был великим буддийским учителем. Он научил нас любить. Любить все, что дает нам жизнь. Даже если она подсовывает объедки».

И это правда. Крис любил свою еду. Любил теплую мыльную воду свинячьего спа, любил, когда маленькие детские ручки трепали его за ушами. Любил общество людей. Кем бы вы ни были – ребенком или взрослым, больным или здоровым, смелым или робким, протягивали ли вы арбузную корку, шоколадный пончик или пустую руку, чтобы почесать его за ухом, Кристофер приветствовал вас радостным хрюканьем. Неудивительно, что все обожали его.

Благодаря каждодневным урокам этого Будды на раздвоенных копытцах я не могла не научиться наслаждаться богатствами этого мира: теплом пригревающего солнца, радостью игры с детьми. Кроме того, его душа и тело были такими большими, что на их фоне мои печали казались меньше. После многих переездов Кристофер Хогвуд помог мне обрести дом. И после того, как мои родители отреклись от меня, Кристофер помог мне создать настоящую семью из множества не связанных родственными узами людей и животных самых разных видов – семью, которая держалась не на общих генах и крови, а на любви.

Глава 4

Кларабелль

Затаившись в джунглях, с мокрым от пота лицом, я ждала, что из норы на меня вот-вот выскочит дикий зверь.

Прошло всего несколько часов после того, как мы с фотографом Ником Бишопом приземлились на севере Южноамериканского континента, во Французской Гвиане. До этого нам пришлось долго лететь над огромными мозаиками мангровых болот и нескончаемыми лесами. Нам говорили, что, если прибыть сюда ночью, первое, что поражает, – как же здесь темно. В этой стране размером со штат Индиана живет всего 150 000 человек, и бо́льшую ее часть занимают девственные тропические леса. Но мы прилетели днем и сразу же вместе с Сэмом Маршаллом, биологом из Хайрама, штат Огайо, отправились в Трезор-Ресерв за добычей.

До этого я уже побывала в джунглях на трех континентах, проводя исследования для своих книг, и успела познакомиться со львами, тиграми и медведями. Но эта поездка отличалась от предыдущих. Как и раньше, объектами нашего интереса были главные хищники в экосистеме, к тому же одни из самых крупных представителей своего вида. Однако в этот раз мы «охотились» на пауков.

Сэм называл этот вид – самого большого тарантула на Земле, птицееда-голиафа – «королем джунглей». Самки достигают веса больше 100 граммов и имеют голову иногда размером с абрикос. А размах лап у них такой, что, если бы та паучиха, которую Сэм нашел в норе, выскочила, она вполне могла бы закрыть мне все лицо.

Думать об этом было тревожно. Хотя яд тарантула не смертелен для здорового взрослого человека, но больше чем сантиметровые черные клыки голиафа, безусловно, повредят кожу. И если паук решит впрыснуть свой яд, который парализует его добычу, то тошнота, потливость и боль гарантированы на весь день.

И все же, лежа на животе в грязи, в нескольких сантиметрах от входа в нору, которая может достигать шести метров в глубину, наш рыжеволосый хозяин умоляюще взывал к пауку:

– Выходи! Я хочу встретиться с тобой!

Подражая звукам, издаваемым насекомыми, потому что излюбленной добычей птицеедов являются вовсе не птицы, а жуки, Сэм шевелил веточкой, пока не почувствовал, что паук ухватил ее педипальпами – ногощупальцами, расположенными в передней части головы.

– Она очень сильная! – прокомментировал он.

В свете своего налобного фонаря он мог видеть, что паук – самка. Самки тарантулов крупнее самцов и у некоторых видов живут по 30 лет. Сэм снова пошевелил веточкой. Из норы донеслось шипение. Птицееды-голиафы издают этот угрожающий звук, потирая конечности. Именно это сделала наша паучиха. Прошла буквально секунда, и Сэм провозгласил:

– Она идет!

Огромный тарантул с топотом выскочил из норы, покачиваясь на своих восьми лапах, состоящих из семи сочленений каждая. Его голова была размером с небольшое киви, а брюшная часть – с мандарин. Это еще не взрослый паук, сказал нам Сэм, ему, вероятно, года два. И все же малолетка бесстрашно ринулась вперед, совершив бросок на 10–12 сантиметров, чтобы встретиться лицом к лицу с тремя чудовищами, которые вместе весили как минимум в 4000 раз больше, чем она.

Не обнаружив добычи, тарантул благоразумно вернулся к выходу из норы, но оставался начеку. Все его восемь глаз рудиментарные, но это ему не мешало, ведь пауки ощущают запах и вкус с помощью особых чувствительных волосков на лапках. Стоя у входа в нору на шелковой подстилке, которую она соткала из своей паутины, паучиха могла уловить вибрацию от шагов даже крохотного насекомого.

– Она знает, что мы тут, – сказал нам Сэм.

Но она не испугалась.

Это впечатляло не меньше, чем встреча с тигром. Хотя о тиграх я знала гораздо больше, чем о пауках. Я, конечно, повидала немало пауков, однако никогда ни с одним из них не встречалась раньше вот так, лицом к лицу. Вскоре это станет для меня обычным делом.

– Удар! Еще удар!

Мы с Ником сидели на корточках позади него, а Сэм комментировал все, что мог видеть благодаря своему фонарику, заглядывая в паучью нору. Птицеед атаковал его веточку.

– Отход назад… Удар! Она не собирается выходить и играть, – наконец разочарованно протянул Сэм. – Она в ярости и поднялась на дыбы.

При явной угрозе тарантулы встают на задние лапы, а передние держат, как каратисты, готовые к нападению. При этом они показывают свои длинные черные клыки; иногда из клыков сочится яд.

Укусов Сэм не боялся – он 20 лет изучал тарантулов, и за это время его еще ни разу не кусали, – но на всякий случай отвернул лицо от входа в нору.

– Она может начать кидаться волосками, – пояснил он.

Вместо того чтобы укусить, раздраженный птицеед-голиаф задними лапами стряхивает со спины особые острые волоски, которые, попадая в глаза, нос и рот «нападающему», вызывают боль и зуд, не проходящие несколько часов.

Этого Сэм совершенно не хотел, потому что, как и мы после второго дня наблюдений за норами птицеедов, уже достаточно мучился от укусов других беспозвоночных, в основном клещей. Хотя Сэм уверял нас, что эти джунгли «безобиднее, чем лес в Огайо», где у него была лаборатория по изучению пауков, мы все каждый вечер принимали «Бенадрил» и «Экседрин», чтобы унять зуд, боль в мышцах и избавиться от вздутий на месте укусов.

Наши исследования были захватывающими и изнурительными. «У меня все болит, – записала я в своем полевом дневнике на третий день нашего пребывания во Французской Гвиане. – Мы мокры от пота, грязны с ног до головы, и на нас так много клещей, что мы уже перестали искать их».

Норы птицеедов обычно находились на крутых (больше 45°) склонах, покрытых гигантскими скользкими влажными листьями и заваленных гниющими поваленными деревьями, которые прогибались под нашими ногами. И хотя там было только два растения с прокалывающими кожу шипами (одно пальма, а другое лиана), мы то и дело натыкались на них, а при жаре больше 30 °С и 90 %-ной влажности даже небольшая ранка может быстро инфицироваться. В бурой листве могло быть скрыто осиное гнездо (Сэма ужалили на второй день), а среди палой листвы и гнилых стволов прятались смертельно опасные ядовитые змеи.

Поэтому в конце дня особенно приятно было возвращаться в «Изумрудные джунгли» – центр изучения природы, где мы остановились. Им управляли голландский натуралист Йоп Монен и его жена Марейке. В центре были побеленные, крытые жестяной кровлей гостевые домики, а в них – вентиляторы, горячая вода и удобные кровати с москитными сетками. Обширная территория была засажена местными тропическими растениями, и между ними вились многочисленные тропки. Но лучше всего было то, что даже среди этого комфорта животные постоянно были рядом, и даже в наших комнатах. По наружным и внутренним стенам вверх и вниз, как капли дождя, скользили гекконы. В нашей душевой обитала жаба. А однажды утром, собираясь встать с постели, я увидела, как из моего ботинка выползла маленькая змейка, которая нашла там убежище на ночь.