Сай Монтгомери – Те, кто делает нас лучше: 13 животных, которые помогли мне понять жизнь (страница 5)

Даже самые обычные их действия завораживали меня. То, как они садятся, стало для меня открытием. Сначала они опускались на «колени» – при этом птичье колено больше похоже на наш голеностоп, – а затем, к моему удивлению, на грудь! Я и не подозревала, что они могут сидеть в двух разных позах. Наблюдать, как они поднимаются, было не менее удивительно. Чтобы встать, им надо было рвануться шеей и грудью вперед и подняться на колени, а уж потом, присев на корточки, вскочить на ноги.

Увидеть, как они пьют, тоже было неожиданностью – я ведь даже не включила это действие в свой контрольный список! Это произошло уже через несколько недель наблюдений за ними: после редкого в австралийском буше дождя они опустились на колени и стали пить воду из придорожной лужи. Многие обитатели пустынь получают всю влагу из пищи и обходятся вовсе без воды, поэтому-то я ничего подобного не ожидала.

Откровением и радостью было наблюдать, как они прихорашиваются. Мне нравилось смотреть, как они чистят свои остистые коричневые перья, расчесывая их клювами. В эти минуты я вспоминала, как в детстве после обеда, когда светило яркое солнце, мы с бабушкой садились на диван, и она расчесывала мне волосы. Я представляла, как им сейчас хорошо, и разделяла с ними удовольствие от этого умиротворяющего действа.

В ветреные дни, когда ветер развевал их перья, они танцевали, запрокидывая головы к небу и подпрыгивая в воздух на сильных ногах. Складывалось впечатление, что делали они это просто ради веселья. Было у них и чувство юмора. Однажды они приблизились к собаке рейнджера, привязанной на цепи возле дома. Собака истерически залаяла, но смельчак Черная Голова, высоко подняв голову, продолжал лоб в лоб идти на напрягшегося пса. Оказавшись метрах в шести, он вытянул свои короткие крылья вперед, вздернул шею и подпрыгнул в воздух, брыкаясь обеими ногами. Секунд через сорок к нему присоединились двое других, и пес совсем обезумел. Затем эму пробежали метров триста так, чтобы собака их видела, и вдруг резко сели и начали прихорашиваться, будто поздравляя себя с успехом своей выходки. Я восхитилась смелостью пугливого Голошеего и Порченой Ноги. Должно быть, это их вожак, Черная Голова, придал им уверенности, и они решились подразнить хищника.

Все трое старались держаться вместе, в пределах 20 метров друг от друга. Всякий раз, когда один из них отходил слишком далеко, подняв голову, он оценивал ситуацию и бежал обратно. Через месяц мне иногда удавалось приблизиться к Черной Голове на полтора метра, а к остальным – на три.

«Назначив» Черную Голову вожаком стаи, я тоже смотрела на него соответственно, ожидая от него знаков. Поймав его взгляд, я могла попытаться понять, как он относится к тому, что я хожу за ними. В каком-то смысле я просила его разрешения следовать за его стаей.

Иногда он смотрел мне прямо в глаза, и мы встречались взглядами. В грязной одежде, с нечесаными волосами, спутанными, как шерсть бродячей собаки, купаясь во взгляде этой гигантской, непостижимой нелетающей птицы, я впервые в жизни чувствовала себя красивой.

В сумерках эму всегда становились пугливее. Любое быстрое движение – показавшаяся вдали машина, прыгающий кенгуру или уносимая ветром палатка (которая вообще-то до этого была моей) – заставляло их пуститься в бегство. В конце концов, у Порченой Ноги была повреждена конечность, а раненое животное, даже такое сильное, как эму, всегда должно быть начеку. Но Голошеий всегда бежал первым, и как только двое других устремлялись за ним, я могла даже не пытаться догнать их.

Каждую ночь, устроившись в своем спальном мешке, я думала, где спят эму. Или они просто отдыхают? Может, один из них стоит на посту, как часовой? Опускаются ли они на колени, или садятся полностью, или стоят, возможно на одной ноге, как замерзшие синицы у нас дома? Прячут ли они свои черные головы под короткими крыльями?

Иногда я вставала в четыре утра, надеясь застать их где-нибудь спящими. Но это мне ни разу не удалось. Зато однажды вечером я шла за ними, а они все не убегали. Уже почти стемнело, когда они сели, повернувшись все в одном направлении, под четырьмя низкорослыми эвкалиптами, которые образовывали навес под оранжево-фиолетовым закатным небом. Я тоже уселась на землю. Я была счастлива находиться рядом с ними. Но когда стало совсем темно, я вдруг сообразила, что ничего не записываю, и включила фонарик, чтобы засечь время. Они тут же вскочили на ноги и убежали.

Наутро после того счастливого дня я, как обычно, шла за ними. К тому времени у меня уже накопились тысячи страниц данных. Я шагала и думала о том, что делаю что-то полезное для науки. Однажды я подсчитаю все эти цифры и выясню, какой процент времени эму проводят, прогуливаясь, пасясь, щипая листву, ухаживая за собой. Никто раньше этого не выяснял.

Когда мне пришлось отправиться на раскопки окаменелостей в другом месте, я обучила девушку-волонтера следовать за эму и собирать данные в мое отсутствие. Она выглядела компетентной и уверенной. Но не упустит ли она чего-нибудь? Раскопки были интересными, но меня не оставляли мысли о моем исследовании, и я уехала на день раньше.

Вернувшись, я обнаружила, что мой волонтер заполнила больше ста листов данных и прекрасно следит за эму. Мельком взглянув на эти листы, я пошла искать птиц. Было темно, ветрено, шел дождь, и эму нервничали, бегали трусцой, как часто бывало в такую погоду. Я нарушила свое собственное правило и попыталась побежать за ними, но они быстро исчезли в сгущающейся тьме. Когда дождь перешел в град, я бросилась в кусты и зарыдала.

Я поняла, что мне не нужны данные, собранные об эму. Я просто хочу быть рядом с ними.

Полгода работы без оплаты – это много. С самого начала я планировала через полгода вернуться в США. Скоро я соберу свою палатку и поеду жить в домик, который Говард снял для нас в маленьком городке в Нью-Гэмпшире.

За пять дней до отъезда из заповедника я нашла своих эму сидящими рядом с их любимыми зарослями дикой горчицы. При моем приближении Порченая Нога повернулся в мою сторону, а затем две другие головы поднялись и тоже повернулись ко мне. Думаю, что они сидели, потому что был сильный ветер, сбивающий с ног. Я легла на живот, чтобы не бороться с ветром, и смотрела, как они набирают полные клювы дикой горчицы и чистят себе перья. Ветер стих, и к полудню мы двинулись в путь, направляясь к тому месту, где я впервые увидела их. Мы пересекли море колючек. Перешли через главную дорогу заповедника. Мимо проехал грузовик, но они не испугались. Я подошла к Черной Голове на десять метров и взглянула ему прямо в глаза. Потом посмотрела на Голошеего и Порченую Ногу. Никогда прежде я не видела их такими спокойными. И подумала: сегодня ночью?

Она будет безлунной. Неужели я наконец увижу их спящими?

Даже в сумерках никто не стал убегать прочь от меня. Мы вместе вошли в густой кустарник, где я раньше не бывала. В темноте я видела только Порченую Ногу метрах в пятнадцати от себя. За те месяцы, что мы были знакомы, рана его зажила, но я всегда испытывала к нему особую нежность, и его доверие, то, что он позволил мне приблизиться к нему в темноте, очень много значило для меня. Я слышала шаги Голошеего и Черной Головы.

Я не могла видеть ни свои записи, ни часы. Даже звезды были скрыты за облаками. Но я услышала, как птицы садятся. Глухой удар – они опустились на колени. Еще один – на грудь. Мне было слышно, хотя и не видно, все, что они делали: шарканье их огромных ног, звук, с которым они перебирали клювами перья. А потом наступила тишина. Я больше не беспокоилась о сборе данных. Важно было то, что мы в темноте и безопасности и мы вместе, когда они спят.

День до отъезда я провела с эму от рассвета до заката. Как бы ни хотелось мне вернуться к Говарду, снова увидеть своих хорьков и неразлучников, встретиться со всеми друзьями, я была убита горем оттого, что мне предстояло покинуть эму. Если бы только я могла рассказать им, как много они мне дали: умиротворение, такое же, как то, которое они испытывали, когда чистили свои перья; восторг, такой же бурный, как их танец на ветру; удовлетворение, такое же полное, как чувство сытости от омелы.

Я многое узнала в австралийском буше, начиная с того, как надо изучать поведение животных, и заканчивая тем, как пи́сать на улице, чтобы не намочить себе ботинки. Прожив в буше полгода, я поняла, что никогда уже не смогу натянуть на себя колготки и пойти работать в офис под началом босса. Теперь я знала, что всю оставшуюся жизнь буду писать о животных, куда бы меня ни привели их истории. Молли, которая когда-то спасла мне жизнь, указала мне и мое предназначение. А эму позволили сделать вместе с ними первые шаги по этому пути.

Собранные мною сведения об эму были новы, но не содержали в себе ничего сенсационного. Я не нашла птиц, использующих орудия труда или ведущих войну против других групп эму, как это обнаружила Джейн Гудолл, изучая шимпанзе. Однако в последние часы работы с эму я поняла кое-что, что оказалось крайне важно для меня как для писателя. Чтобы начать понимать жизнь какого бы то ни было животного, требуются не только любознательность, опыт и логика. Для этого нужна внутренняя связь, такая же, какая была у меня с Молли. И поэтому мне необходимо открыть не только ум, но и сердце.