Сатио Ито – Могила в диких хризантемах. Проза (страница 3)

Умэко понимала наше состояние и не настаивала, хотя очень хотела пойти. Все молчали. Мы с женой переживали.

– Ну что ж… Что-нибудь красивое как-нибудь да найдем, пусть двое едут, – наконец сказал я.

Мне было стыдно перед детьми. Да и вообще, когда мы могли доставить им радость? Я не мог сказать «нет».

Жена тоже не решалась возразить. Не могла она и согласиться.

– Тогда пусть Умэко наденет моё кимоно! – предложила старшая дочь.

– Нет, я не хочу в чужой одежде! – запротестовала Умэко.

– Тогда пусть Акико идет одна, у нее же есть кимоно.

Дети, казалось, не заметили нашей грусти, и разговор перешел на известных исполнителей. Я старался поддержать беседу, чтобы отвлечься от утренних мыслей. Но ни мое настроение, ни лицо жены не прояснились.

Пришел работник с фермы: одна из телок не встает. Сердце сжалось, будто иглой ткнули.

– Беда не приходит одна… – пробормотал я и пошел в коровник.

У телки был жар, дрожь в бедрах, тусклая шерсть, глаза мутные. С первого взгляда я понял: шансов нет.

Ветеринар подтвердил худшие опасения. Через три дня телка пала. А потом, через месяц, еще одна. Еще через месяц – третья. Удар за ударом – будто раны на и без того больном теле.

Когда работники увезли третью тушу на переработку, жена сказала с тревогой:

– Почему так не везет? Может, дело в ориентации дома?

– Вздор! У всех бывают черные полосы.

Но в глубине души я боялся: что, если этот несчастливый год принесет еще больше бед?

IV

В конце мая, без всяких ожиданий, родился ребенок.

– Наверное, опять девочка? – с горькой усмешкой спросила жена.

Акушерка тихо рассмеялась:

– Да, барышня!

Она родилась, потому что так было суждено. Седьмой или восьмой дочерью – какая разница? Я ничего не мог изменить.

Акушерка сделала свое дело и ушла. Младенец покричал, не стесняясь, и заснул с ангельским лицом. Черты – благороднее, чем у сестер.

– Хоть бы тебе повезло в жизни… – пробормотала жена, поправляя одеяло.

Даже мои слова «ну вот, еще одна обуза» звучали теперь с нежностью. Что бы мы ни говорили, руки сами заботились о ней.

– Погоди, эта «обуза» еще всех нас замучает!

– Потому она и «обуза»!

Каждый день при купании все восхищались: «Какая красавица!» И чувство досады таяло.

Но словно вспышка молнии – в тот же день, когда мы зарегистрировали восьмую дочь, трехлетняя седьмая утонула в пруду. Я уже писал тебе об этом – не хочу возвращаться. Мы с женой рыдали, проклиная себя за то, что когда-то считали детей обузой.

Те, кто вздыхал: «Еще один ребенок…», теперь плакали, теряя разум от горя.

Противоречия, столкновения… Жизнь без веры – как корабль без якоря. Мы горько стыдились этой вечной неустроенности.

V

Июль, август… Сезон молока, кризис пошел на спад. Но боль от потери дочери не утихала. Мы, измученные, вздрагивали от каждого звука, просыпались среди ночи.

Как-то на рассвете кто-то громко постучал в дверь. Жена брата была при смерти после родов – нужно срочно вызвать доктора.

Не успел опомниться. Послал жену вперед, а сам бросился искать экипаж. Улицы уже оживали, но ни одного свободного извозчика. Я бежал, обливаясь потом. Даже трамваи еще не ходили.

«Как я выгляжу со стороны?» – мелькнуло в голове. Люди спешат по своим делам – у каждого своя жизнь. Кто-то, как я, борется за чью-то жизнь. Кто-то несется к неожиданной удаче. А кто-то тащится, опустив голову.

Доктор, директор больницы в Суругадай, сразу согласился. Но обратно – снова ни экипажа, ни трамвая. Я бежал, задыхаясь, сердце колотилось.

«Она ждет… Борется…».

У дома брата меня догнала коляска доктора. Но во дворе было слишком тихо…

Мы опоздали. Она умерла полчаса назад.

– Послеродовое кровотечение, – объяснил доктор. – Малейшее промедление – смерть.

Ей было сорок два. Еще вчера вечером она работала по хозяйству. Родила ночью – ребенок здоровый.

Я не хотел видеть ее мертвой, но и не войти не мог. Комната наполнилась запахом смерти. Грудь еще хранила остатки тепла.

При жизни у нее было румяное лицо. Теперь, обескровленная, она стала серо-желтой, неузнаваемой.

– «Если я умру сейчас, это так глупо…» – были ее последние слова.

В них – вся горечь тех, кто уходит слишком рано. Вчера вечером – жива, на рассвете – нет. Дети, муж, родители остаются в этом мире, а она уходит во тьму.

«Это так глупо…».

Эти слова навсегда врезались в память тех, кто их слышал.

Мы с женой вернулись домой, подавленные. Я невольно оглядел лица детей: «Неужели кто-то из них может внезапно исчезнуть?».

Вскоре умер тот новорожденный. Потом – племянница. Потом друг за другом – несколько знакомых. За вторую половину года я побывал на семи похоронах.

Я понял: главный вопрос жизни – вопрос смерти. Вопрос бизнеса, кризиса, литературы – все упирается в смерть.

«Неужели несчастья бесконечны?» – думал я.

Но накануне Нового года из деревни приехала больная сестра. Вскоре она умерла в больнице.

– Хотела бы пожить еще три года… Но если уж смерть, то ничего не поделаешь, – говорила она.

До последнего часа, пока сознание не покинуло ее, она принимала лекарства, жадно глотая каждую каплю.

Человек борется за жизнь до последнего вздоха.

VI

Прости за длинное письмо, но я должен рассказать тебе еще об одном событии. Этой весной в Токио внезапно вспыхнула эпидемия ящура. Болезнь стремительно опустошала ряды скотоводов. За два месяца уничтожили двенадцать сотен голов. К счастью, моя ферма находилась в отдалении, но каждый день я получал по две-три открытки с сообщениями: «Вчера у такого-то забили двадцать голов, сегодня у такого-то – сорок». Семьдесят у одного, девяносто у другого… Жуткие картины вставали перед глазами. Въезд и выезд парнокопытных в городе запретили, хозяйства изолировались от внешнего мира. В животноводстве объявили военное положение.

Хотя моя ферма была вне опасности, я чувствовал себя в осаде. И, конечно, не мог оставаться равнодушным наблюдателем.

У скотоводов существовал договор: если у кого-то обнаруживали ящур, никто не мог отказаться от роли оценщика при забое. Так я и попал в эту мясорубку.

По вызову из полиции Фукагавы я отправился в Сэндаги, чтобы оценить скот у одного знакомого. Я никогда раньше не видел ящурных коров – мне было не по себе, но выбора не было. К тому же, моя роль оценщика могла немного смягчить удар для хозяина. Я собрался с духом и поехал.

К вечеру я подошел к воротам фермы. Полицейский проверял всех входящих и выходящих. У ворот толпилось сорок подвод с возчиками. Меня пропустили внутрь, где три инспектора пили чай с хозяином. Тот сразу меня заметил. Мои соболезнования пролетели мимо его ушей.

– Ну вот, дождались… Ха-ха-ха! – Он рассмеялся, будто речь шла о пустяке, но руки его дрожали.

Жену и детей не было видно. Человек пятнадцать полицейских, мясники, дезинфекторы – около сорока человек – спокойно готовились к забою. На выгуле рассыпали известь – казалось, выпал снег.

Хозяин провел меня по коровникам. Конечно, под присмотром полицейского. Больная корова – черная пеструшка – выглядела слегка угнетенно, но без подсказки я бы никогда не догадался, что это страшный ящур. Остальные тридцать голов были здоровы, спокойно ели корм.