Саша Зайцева – Госпожа Марика в бегах (страница 38)

Есть над чем подумать. Бельишко уже засветила, так что упускать пусть и призрачную, но возможность заработать, было бы глупо. Достаточно вспомнить округлившиеся глаза Амандин и как она цокала языком, рассматривая «невообразимое распутство». Как она же правильно заметила, с этим добром лавку не откроешь. Айны сожгут и ее, и владелицу, а вот приторговывать через куртизанку… То, что предлагает Тилль — по сути свое дело. Смогу ли я тягаться со швеями из больших ателье? Ручной шов, скорость и возможности кроя у меня несравнимо ниже. Любитель, всего лишь любитель. Но уникальное предложение, эксклюзив, и работа только в этой нише могут позволить и цену диктовать и количество заказов регулировать.

Скажем так, это не то, чем мне бы хотелось заниматься всю оставшуюся жизнь, но несравнимо лучше мытья полов и постирушек.

Контракт, если опустить несколько витиеватых описаний различных поборов за посредничество, можно было считать годным. И это не тридцать процентов, которые «скромно» просила для себя Амандин, а божеские семнадцать. И будет имя госпожи Марики Молинари на веки вечные ассоциироваться с похабными тряпочками. Что ж, кто-то этим должен заниматься.

— Составляйте контракт, господин Тилль. Но только на этот раз без проверок. Мы договорились?

— Договорились, госпожа Молинари! — процентщик был явно доволен предстоящей сделкой.

Не продешевила ли я? Ладно, будем надеяться, что до подписания контракта я все же успею проконсультироваться с не менее ушлым господином Клебером. После передряги, из которой он меня вытянул, чувство доверия к нему было неистребимо.

Гомон уличной толпы, грохот экипажей, выкрики десятка торговцев, все эти «Чинить зонты!», «Покупать торф!», «Чудесные орешки!» — стоило ступить за порог, городская музыка оглушала и дезориентировала меня, заставляя думать о бегстве обратно в деревню.

Хотя до первых вечерних сумерек было еще далеко (я специально встала пораньше, чтобы расквитаться со всеми делами засветло), ноги сами несли меня, чтобы живее покинуть неблагополучный райончик.

Лишь ступив на площадь Биржи, сердце купеческого района, откуда до той самой Первой Банковой было рукой подать, я немного замедлилась. Уличная коммерция и тут шла достаточно бойко, но с большей выдумкой, нежели соперничество лужеными глотками. «Инвестиционные общества», «Кредитные дома» и всего пара магазинов, но витрины могли бы служить декорацией восточной сказки — богатые ковры, тяжелые драпировки бархата, огни светильников, преломляющиеся в хрустальных подвесках. Чтобы заглянуть внутрь такого пафосного местечка, вроде парфюмерной лавки с резным трехметровым слоном на входе, мне нужно пройти годичный курс повышения самооценки.

Вглядываясь в окна первых этажей финансовых империй, я вспомнила слова месье Тилля: пустые мутные окна, в которых не отражалась улица, ажурной ковки решетки явно для красоты, а не сохранности ради, и абсолютно черные, точно фальшивые подвальные окошечки у самой кромки булыжной мостовой. Наверное, там хранилища и защита в разы сильнее, — подумалось мне. Чтобы проверить еще одну догадку я подошла ближе к помпезному зданию Ансель банка. Гул, сопровождавший любого горожанина с рождения, утих и доносился будто из другой реальности. Тихо, деликатно. Фантастика! Оно работает! Магия…

Я улыбалась как ребенок, вышагивая то ближе, то дальше от особо охраняемого национального достояния и особо крупных денежных запасов, переходя от одной подушки-глушилки к другой. О, а здесь и на втором этаже черные окна! Вывеска на здании гласила: «Благотворительное общество благоденствия и спасения». На паперти насобирали миллионы и теперь берегут?

Плыть в этом облаке безопасности было чрезвычайно приятно. Двигаясь словно перышко в потоке теплого воздуха, я поравнялась с крытой стеклянной галереей, сплошь уставленной изящными стульчиками и миниатюрными столиками — на две чашечки кофе и десерт, не больше. Очень дорогие чашечки для притомившихся посетителей здешних магазинов. А тут явно что-то другое используется, звуки поумерены, но все видно… Хотя нет, приглядевшись, понимаешь, что лица и движения людей смазаны, даже так — тщательно растушеваны рукой опытного мага. Вот она, граница, прямо на уровне ярких фонариков под легкими сводами. Я потерла глаза. Боже, так вот как отводящее заклинание в действии выглядит! Этот опыт стоил того, чтоб пять минут пялиться на кафе и вызвать неудовольствие метрдотеля.

Но за всеми открытиями дня чудес я позабыла о главном: защищает колдовство в первую очередь фамильные драгоценности седых графинь, а не праздно шатающихся по улице белошвеек. Поэтому рука, схватившая меня сзади за горло, показалась просто дурной шуткой.

Одно мгновение — и перед глазами не шикарный пассаж, а дощатая дверь заднего хода. И пикнуть не успела, а точнее просто не сообразила, что делать. Горло сдавили холодные пальцы, удавалось лишь сипеть и дышать через раз, пока меня кулем с картошкой тащили по хозяйственному переулку.

Приложившись головой о стену, правда, по собственной глупости, я на несколько секунд от боли выпала из страшной реальности. Щека вжимается в прохладный камень, руки заведены за спину, но хватка, кажется, ослабла.

Стоило попробовать дернуться, как я почувствовала, что держат-то меня уже совсем не так крепко. Медленно, двигаясь точно в желе, я развернулась, чтобы увидеть нападавшего. Это лицо, острое, с резкими тенями вокруг глубоко посаженных глаз и бледными губами, неотличимыми от цвета кожи, я уже видела.

— Здесь и сейчас, — прошипел мне прямо в лицо мужчина и занес руку для удара.

Я инстинктивно дернулась, заслоняя голову руками. Где-то рядом по кирпичу скользнуло металлическое лезвие и со звоном упало на брусчатку. Удивление было обоюдным.

Попятившись, и не очень веря своим глазам, я наблюдала, как сухая узловатая клешня, все еще державшая меня чуть выше локтя, медленно разжимается. Отцепить от себя эти мерзкие грабли и бежать!

О, это чувство из кошмарных снов, когда понимаешь, что двигаешься слишком медленно, что тебя сейчас догонят, а оглянуться — значит встретиться со своим преследователем лицом к лицу, потеряв спасительные доли секунды. Фору, которую мне дает провидение.

Каждый шаг, как вечность, каждый пройденный метр, мерещится кварталом, я, кажется, и не дышу вовсе: «Только бы не тупик! Только бы не тупик!» Расстояние между домами становилось все уже, но остановить свой бег страшно, лишь глянула наверх, туда, где крыши почти сомкнулись над головой.

Режим замедленной съемки кончился резко. Вот и улица, нет, проспект, широкий проспект! И люди! Господи, мне не нужны люди, мне нужна полиция!

Со всей скорости врезавшись в толпу, я начала работать локтями, пробираясь ближе к противоположному ее краю. Давка усиливалась, и я почти остановилась. Тут главное не упасть под ноги, затопчут. Горло пересохло, глотать было тяжело, и начала подступать паника. Дышать! Не хватает воздуха! А если ко мне сейчас пробирается тот, в рясе? Никто даже не заметит. В этакой толчее мало ли что случится! Откуда все эти люди?!

Я забарахталась с удвоенной силой. На недовольных не обращала внимания, тут все были друг другом недовольны. Между тем, меня вынесло прямо к ограждению, за которым начиналось полукарнавальное шествие. В живот впились поручни и я поняла, что сил сопротивляться и отстаивать свой клочок уже нет. Просто схватила стоящего рядом в оцеплении постового и повисла на нем.

Гладко выбритая щека дернулась, исполняющий обязанности начальника отдела расследований магических преступлений Эжен Гирро был крайне раздражен. Глупая курица, куда ты поперлась? Что за гражданская сознательность?! Ну, прижали тебя, идиотку, в закоулке, так ведь даже не порезали, не обокрали! Нет, надо было тащиться в полицию, трясти своими документами и вякать что-то там о правах. Городовой, лишь завидев печать источника, по-быстрому сплавил упертую дамочку в их отдел, хотя мог бы и сам ее развернуть. Выслушивай теперь это недоразумение, будто нет других забот.

Молодой человек, только что успешно подсидевший начальника, щелкнул замочком аккуратной записной книжки. На первый взгляд именной портсигар со всем полагающимся: гравировка табачных лоз, монограмма «ЭГ» с одной стороны, символ справедливости и правды, Чаша, с другой. Но Эжен предпочитал любоваться тонкими линиями и мастерством чеканщика под иным углом, как и задумывалось Обществом, избравшим Чашу-антипод своей эмблемой.

Со дня на день ожидались новости сверху, сейчас бы готовиться к предстоящему, подобрать людей, расписать порядок действий, наметить для десятников инструктаж, а не ковыряться с посетителями. Какого черта эти олухи вообще ее к нему пропустили? Все наследие этого невыносимого капитана, педанта с не вовремя проснувшимся патриотизмом. Еще одна проблема, благо ликвидированная. Но поскакать пришлось. Почему он не согласился на предложение? Ведь все было просчитано, тщеславный карьерист должен был проглотить наживку целиком. Хваленое чутье? Но ведь и оно его подвело в итоге…

— Итак, мадам. Вы утверждаете, что поведение ваше не было вызывающим, вы находились в общественном месте в надлежащим внешнем виде, — выразительный взгляд на съехавшее декольте, едва прикрытое косынкой, — и не нарушали спокойствия.