Саша Вей – Будь покорной и получишь секс (страница 3)

В этот миг темнота в Зале ощущений сменилась ослепительным, почти хирургическим светом.

Я снова была в нашей с Марком спальне. Белые стены, белоснежные простыни, мебель из светлого дерева. Солнце заливало комнату, делая все вокруг стерильно чистым, прозрачным и невыносимо скучным. Я помню, как лежала на этой огромной, идеально застеленной кровати, смотрела в потолок и чувствовала, что этот свет не согревает, а выжигает меня изнутри. Марк стоял у зеркала, застегивая запонки на своей безупречно белой рубашке. Он выглядел как воплощение успеха и правильности. Он подошел ко мне, наклонился и поцеловал в щеку — нежно, аккуратно, как и положено. Это был поцелуй-печать, подтверждающий, что наш брак функционирует исправно, что мы — идеальная пара в идеально освещенном мире. В этой прозрачности не было места тайнам, не было места тени, а значит, не было места жизни. Я была для него прекрасным дополнением к его успешной жизни, такой же чистой и предсказуемой, как эта комната.

— Не бойся этой темноты, Элен, — прошептал Жюльен.

Он был так близко, что я чувствовала его дыхание у своего уха, но он не касался меня. Я вздрогнула, и этот звук — мой собственный испуганный вздох — показался мне оглушительным в этой тишине.

— Теперь ты слышишь всё, — продолжал он, и я почувствовала, как он медленно обходит меня по кругу. — Ты слышишь шорох моей одежды, слышишь, как в другом конце комнаты догорает свеча. Твои чувства обострились, потому что им больше не нужно бороться с визуальным шумом. А теперь скажи мне... о чем ты думаешь в этой пустоте?

Я молчала, боясь, что любой звук выдаст мою слабость. Но темнота начала делать свое дело. Не видя ничего вокруг, я перестала «держать лицо». Моя внутренняя цензура, годами редактировавшая каждое мое слово и жест, дала сбой.

— Я.... я чувствую себя маленькой, — прошептала я, и свой голос показался мне чужим, надломленным. — Как будто я исчезаю.

— Именно, — ответил он, и теперь его голос звучал откуда-то справа. — Ты исчезаешь как «госпожа Элен», как «жена Марка». Ты стираешься. И в этом стирании рождается истинная свобода. Скажи мне, Элен, чего ты хочешь на самом деле? Не того, что ты считаешь «правильным» или «допустимым». Расскажи мне, что ты шепчешь себе в темноте, когда Марк засыпает рядом с тобой, уверенный в твоей чистоте.

Снова вспышка. Наш секс с Марком. Вечер пятницы. Мы в нашей спальне. Все происходит методично, почти функционально. Он внимателен, заботлив, спрашивает: «Тебе так нравится?», «Все хорошо?». Его забота была самой изысканной формой равнодушия. Для него близость была пунктом в списке дел, как оплата счетов или визит к стоматологу. Я лежала под ним, закрыв глаза, и представляла, как кто-то грубо рвет эти белоснежные простыни, как кто-то заставляет меня кричать от наслаждения или боли, лишь бы это было по-настоящему. Я жаждала быть не «любимой», а «желанной» до безумия, до потери рассудка. Я хотела, чтобы меня стерли, чтобы от меня не осталось ничего, кроме одного-единственного ощущения.

— Я хочу... — я запнулась, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Я хочу, чтобы я больше не принадлежала себе. Я хочу, чтобы кто-то взял на себя ответственность за мое наслаждение... и за мою боль.

Произнеся эти слова, я почувствовала, как в комнате что-то изменилось. Воздух стал еще более плотным. Жюльен замолчал, и эта пауза была более интимной, чем любое прикосновение. Я ждала. Я жаждала того, что он сейчас сделает. Мое тело превратилось в один оголенный нерв, каждая пора на моей коже была открыта навстречу неизвестности.

И вдруг я почувствовала что-то холодное.

Это было мимолетное, почти невесомое прикосновение. Что-то металлическое, ледяное коснулось кончика моего носа, затем медленно спустилось по переносице, по верхней губе и задержалось в уголке рта. Этот контраст — обжигающий жар моей кожи и абсолютный, почти мертвенный холод металла — вызвал во мне настоящий электрический разряд. Я вскрикнула и инстинктивно подалась вперед, но в темноте не видела, где он, и этот жест был бессмысленным.

— Это серебряное перо, Элен, — теперь его голос звучал прямо у меня над ухом. — Оно не согревает. Оно не ласкает. Оно лишь указывает путь.

Он провел холодным металлом по моей шее, спускаясь к ключицам, и я почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Это было так странно и так правильно. В этом холодном прикосновении было больше правды, чем во всех теплых объятиях Марка за десять лет нашего брака.

— Чувствуешь, как оживает твоя кожа? — прошептал он. — Она больше не спит. Она проснулась, потому что ей больше не на что полагаться, кроме этого холода.

Он убрал перо, и я почувствовала, как в месте его прикосновения остался легкий ожог. Я стояла в темноте, связанная шелком и собственными желаниями, и впервые в жизни мне не хотелось, чтобы меня спасали. Я хотела, чтобы этот урок длился вечно. Я хотела, чтобы он вел меня все глубже в эту черную бездну, потому что только там, в абсолютной темноте, я наконец начала видеть себя.

Жюльен привел меня в ванную комнату, которая больше напоминала святилище, посвященное культу воды и отражений. Стены были облицованы темным, почти черным мрамором с тонкими белыми прожилками, напоминающими разряды молний в ночном небе. В центре комнаты возвышалась огромная купель, высеченная из цельного куска серого камня; вода в ней была теплой, прозрачной и неподвижной, как зеркало. Но настоящим лабиринтом были зеркала — огромные полотна, расположенные друг напротив друга, создавали иллюзию бесконечного коридора. Я видела десятки своих отражений, уходящих вглубь пространства, и каждое из них казалось мне чуть более чужим, чем предыдущее.

— Второй урок, Элен, — произнес он, и его голос в этом каменном пространстве зазвучал странно, гулко. — Твоя воля. Ты считаешь ее своей опорой, своей защитой. Но на самом деле твоя воля — это всего лишь шум. Постоянный, изматывающий шум, который заглушает истинные потребности твоего тела. Ты так привыкла решать, что тебе чувствовать, что разучилась чувствовать вообще.

Он достал из кожаного футляра ленты из бледно-кремового шелка. Они были такими мягкими, что казались почти текучими в его руках. Я почувствовала, как внутри меня снова поднимается волна страха, но теперь этот страх был смешан с каким-то диким, почти животным любопытством.

— Чтобы услышать истину, нужно заставить этот шум умолкнуть, — прошептал он.

В его движениях не было грубости, только пугающая, почти ритуальная точность. Он завел мои руки за спину, и я почувствовала, как шелк мягко, но уверенно обхватил мои запястья. Он не сжимал их до боли, но узел был завязан так искусно, что любая попытка вырваться лишь сильнее прижимала ткань к коже. Затем он зафиксировал мои лодыжки, ограничив подвижность.

Я оказалась в состоянии абсолютной неподвижности. Я не была привязана к какой-то мебели, я просто была ограничена в пространстве. Я была как дорогой подарок, бережно упакованный в шелк, чтобы сохранить его первозданную хрупкость.

— Теперь самое сложное, — сказал Жюльен, отступая на шаг. — Ожидание.

Он развернул меня лицом к зеркалам. Я увидела себя: обнаженную, связанную, беспомощную. А за моей спиной — бесконечная вереница таких же связанных женщин, уходящих в темноту мраморного коридора. Я чувствовала себя экспонатом в галерее собственного бессилия.

— Я оставлю тебя здесь. Не потому, что я жесток, а потому, что только в тишине и одиночестве ты сможешь почувствовать, как медленно угасает твоя воля. Когда ты перестанешь бороться со связывающими тебя путами, ты поймешь, что они — единственное, что удерживает тебя в реальности.

Он вышел из комнаты, и звук захлопнувшейся двери отозвался в моей груди глухим ударом.

Тишина навалилась на меня, как тяжелое одеяло. И в этой тишине внезапно всплыл образ нашей с Марком спальни. Я вспомнила наш последний вечер перед отъездом. Мы занимались любовью — все было безупречно, как всегда. Марк был внимателен, он следил за каждым моим вздохом, спрашивал: «Тебе так нравится?», «Все хорошо?». Его забота была такой правильной, такой функциональной, что превращалась в форму обслуживания. Он не хотел меня — он хотел, чтобы я была удовлетворена, чтобы все прошло по сценарию «счастливого брака». Я лежала под ним, глядя в идеально белый потолок, и чувствовала себя предметом мебели, который аккуратно полируют раз в неделю, чтобы он не терял товарного вида. Я была хозяйкой в этом доме, я распоряжалась всем, но эта власть была пустой. Я была заложницей собственного комфорта, задыхаясь в стерильности этой «идеальной» любви.

Здесь, в мраморном холоде ванной, я была лишена всего. У меня не было власти, не было одежды, не было возможности даже почесаться или сменить позу. И вдруг я осознала, что это бессилие приносит мне невыносимое облегчение. Мне больше не нужно было быть «правильной». Не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям. В этом состоянии «вещи» я впервые за много лет почувствовала, как мое тело начинает жить своей собственной жизнью.

Я услышала, как капля воды срывается с крана и с хрустальным звоном разбивается о поверхность купели. Я чувствовала, как шелк на моих запястьях пульсирует в ритме моего сердца. Ожидание перестало быть пыткой — оно стало формой экстаза. Я так сильно жаждала его возвращения, что эта жажда превратилась почти в физическую боль, разливаясь внизу живота горячим тягучим потоком.