Саша Урбан – Песнь русалки (страница 3)

Возможно, именно из-за этого ночного происшествия весь следующий день Свят был сам не свой. Бессонная ночь и постоянная бурлящая тревога давали о себе знать, и порой Свят засыпал с открытыми глазами. Или ему казалось, что засыпал.

Голос Олеси в очередной раз вернул его из блуждания среди собственных мыслей.

— Отчего ты так волком смотришь, а, княжич? Неужто родные стены не греют?

— Хорошо все, бабушка, — пробормотал он. Вечерний туман уже начал собираться над водой и тянуть свои белесые лапы к холму.

— Ложь, княжич, страшное дело. На ней, конечно, можно и выстоять, но как начнёшь ее из себя выплёвывать, не заметишь, что она окружает тебя, как болото. И некому будет тебе руки подать.

— Да он задумался, — подал голос Влас. Он старался лишний раз не смотреть на старуху, и все таки, даже спрятав лицо, он не мог скрыть раздражения, которое вызывала в нем незваная пассажирка. — Он всегда, как задумается, как будто не здесь бродит, и хмурый, как туча.

— Оно и понятно, — хмыкнула Олеся. — Думать за себя самого — дело трудное, неприятное и даже неблагодарное. Но лучше так, чем когда думают за тебя.

— А откуда ты княгиню знаешь? — спросил Святослав, возвращая разговор в более понятную колею. Даже Влас заметно расслабился. А вот Олеся повела плечом.

— Знакомицы мы давние. В одной избе ткали и хлеб пекли, в одной бане бабам рожать помогали.

— Вы родственницы?

— Славь, кого хочешь, что нет, — рассмеялась Олеся. — Кто ж родную кровь-то бросит на произвол судьбы?

— А как она тебя бросила?

— Эх… — махнула рукой женщина. — Сказать не могу, поклялась. Но ты не волнуйся, сам все скоро узнаешь.

— Странная ты, бабушка, — бросил через плечо Влас. Старуха приосанилась, пригладила седые космы, будто получила похвалу.

— Отчего ж странная? Я клятву дала — я ее держу. Не то, что те, кто пытаются угодить всем и каждому, а в конце концов теряют и голос свой, и сердце.

Влас только поджал губы и бросил красноречивый взгляд на Святослава. Тот кивнул, потер руки и схватился за вторую пару весел. Дело пошло быстрее и ровнее. Туман ещё не успел добраться до берега, когда они уже привязали лодку и втроём направились к терему.

Кумушек было две — Анюта и Дарья. Сколько на них ни смотри, невозможно было понять, сколько им лет и кто они друг другу. Обе — светловолосые, так что не разобрать, седые они или молодые. С утра они были быстры и проворны, как девицы, а к вечеру еле двигались, как застанные ночным холодом ящерицы, и горбились, как вековые старухи. В глаза Святославу они не смотрели, а если видели, что он на них смотрит, то отворачивались, прятали лица и тут же продолжали делать вид, что юноши среди них и нет вовсе. Но это только для виду. Святослав чувствовал, как их злые блестящие глаза глядят за ним, следят за каждым его шагом, стоит ему лишь пошевелиться. И тут же злые языки неслись докладывать княгине, что творит княжич. И Дана вскоре являлась, чтоб в очередной раз пожурить его за отданную крестьянам еду. Вот и в этот раз за едва освещенными окнами мелькнули два силуэта, замерли, глядя на них, как совы, и тут же принялись мельтешить, разыскивать княгиню.

— Встречают, — хмыкнула Олеся.

— Я на конюшню пойду, — проговорил Влас. Святослав кивнул, отпуская друга подальше от центра женской ярости.

— Хорош друг, — проговорила старуха, когда крепкая спина скрылась в темноте, пропитанной прелым сеном.

— Он мне, как брат, — коротко ответил юноша и направился в сени.

Там их уже поджидала Дана, а из-за ее спины то и дело выглядывали кумушки. Княгиня была в ярости. Белая, как раскалённое железо, она стояла, сжимая кулаки, и пылающий взгляд ее глаз метался от пасынка к незваной гостье. Она словно не могла выбрать, на кого первым направить свой гнев.

Олеся заговорила первой:

— Ну, здравствуй, сестрица названная, — хмыкнула она. — Смотрю, все такая же красавица.

— Зачем явилась?

— А что, навестить уже нельзя старую знакомицу? — невинно захлопала ресницами старушка. — А я, может быть, соскучилась. Вот и решила справиться, как ты живёшь? Тяжела, наверное, вдовья доля?

— Убирайся.

— Ну, не гони меня. Изба моя затоплена, ночь на дворе. Дай, хотя бы, остановиться и переночевать, а утром я уже в путь отправлюсь.

Княгиня поджала губы и выглянула в окно. Затянутое тяжёлыми облаками небо уже темнело. Казалось, будь это в ее силах, женщина бы вытащила солнце обратно на небосвод, лишь бы гостья убралась прочь.

— Нельзя путнику отказывать, Дана, — прошелестела одна из кумушек. Кажется, Настасья, самая высокая из трёх, похожая на богатыршу.

— Просьба-то простая, — поддакнули две другие.

Дана скрестила руки на груди и закатила глаза.

— Оставайся, хорошо. Но ночевать будешь на конюшне. Хлеба и соли я тебе не предложу, первого почти не осталось, а второй и в помине не было.

— И за крышу над головой благодарю, — расплылась в улыбке Олеся и обернулась к Святославу. — Отведешь меня, княжич?

Юноша кивнул и собрался было проводить, как раздалось шушуканье, а следом — требовательный голос княгини.

— Святослав. Не задерживайся. Мне нужно с тобой поговорить.

Ещё один кивок, и княгиня резко обернулась, порывисто покинула помещение. Вскоре ее шаги растаяли в коридоре.

— Как мы ее, а? — веселилась Олеся. Они вышли на улицу. После душных сеней, в которых воздух вскипел от невысказанного недовольства, в вечерней прохладе стало легко дышать, как будто с груди сняли огромный камень.

Олеся остановилась, глядя на зыбко мерцающую поверхность воды и пляшущие на ней отблески из окон. Она причмокнула и покачала головой.

— Надо разбираться с этой напастью. А то дальше хуже будет. Вода застоится и стухнет, поналетит болотное комарье, принесет хворь, а там глядишь — и полкняжества нет, как не было.

— Надо увести воду, — сказал Святослав. Олеся посмотрела на него с усиленной улыбкой.

— Эта вода не человеческим рукам подсильна. Чтоб ее увести, нужно добраться до тех, кто ее послал.

— А кто это сделал?

— Правильнее будет «из-за кого», — вздохнула женщина. — А из-за рода твоего, семьи твоей.

— В каком смысле?

Старуха раздражённо замотала головой и стиснула челюсти, потом злобно зыркнула на юношу.

— Не могу сказать, говорила же! Какой ты… — она махнула рукой и взглянула на приблизившуюся конюшню. — Ладно, выполним наказ хозяйки. Я останусь тут, а ты — возвращайся к ней. Только дам я тебе один совет — ничего из ее рук не ешь и не пей. Понял?

Бесчисленные «почему?» сплелись в его голове в один большой клубок. Все это было очень странно, но в последнее время все и так было вкривь и вкось, поэтому юноша просто кивнул.

— Я принесу вам поесть чуть позже, когда все уйдут спать.

— Хорошо, — кивнула Олеся. — Прихвати побольше хлеба, да мяса. Но ничего соленого не бери, хорошо? Чтоб ни крупинки. Понял? Заверни в платочек и спрячь за пазуху.

Юноша кивнул. Он прошел с Олесей ещё немного, заглянул в конюшню, поискал глазами Власа, но его там не оказалось. Расстелил Олесе одеяло на самой сухой куче соломы и, ещё раз попрощавшись, вернулся в терем.

На выходе из сеней его уже поджидала Анюта. Про себя Святослав назвал ее «младшенькой» — самая бойкая и смешливая из трёх кумушек, она напоминала снежный вихрь своей кожей и белыми одеждами. Смеялась она некрикливо, а мелодично, как заливающаяся птичка, и иногда позволяла себе обернуться и, не глядя, бросить что-то Святославу. Вот, как сейчас. Она остановилась и уткнулась взором в резной узор на лавке и тихо заговорила.

— А ты знаешь, что все, вынутое из воды, нужно огнем лечить?

— О чем это ты?

— Ну, вода, смерть несёт. Болезни. Разве сам не видишь? — она чуть улыбнулась. — Но Олеси это не касается. Она хорошая.

— Ты ее знаешь?

— У нас ее все знают. Она за речкой, в лесочке живёт.

— А кто она такая?

— Сама тебе скажет, как время будет, — улыбнулась ещё шире Анюта и ускорила шаг. — Ты, главное, слушай ее внимательно и запоминай. И никому не говори, чему она тебя учит.

— Да она мне не…

Но Анюта уже прибавила шагу и вскоре оказалась в другом конце коридора, приоткрывала дверь в светлицу, где ужинали княгиня и Дарья. Вторая кумушка была угрюма и неразговорчива, в ее тонких поджатых губах читалось недовольство и постоянное невысказанное осуждение. Она подняла глаза на Анюту и злобно сверкнула ими. Девушка села рядом с ней, а Святослав, с краю стола, напротив мачехи. Княгиня подняла глаза.

— Скажи мне, разве я не просила тебя перестать сбегать в город? — спросила она холодно, а жестами, как хлебосольная хозяйка, указала на стол. Там стояли и каша, и мясо, и хлеб.

— Просила, — кивнул Святослав, чувствуя, как сворачивается желудок. За весь день он сам так и не поел.

— А он все равно не слушает, — покачала голова Дарья. — Никого и ничего. Хоть бы послушал.

— Тихо, — шикнула княгиня. Кумушки переглянулись и принялись тихо есть. Дана потянулась было к горшку с кашей, но Святослав опередил ее и принялся накладывать еду себе сам. — Тогда почему ты все ещё продолжаешь разворовывать наши запасы и бегать к этим людям?