Саша Токсик – Аквилон. Маг воды. Том 3 (страница 18)

Он замолчал, поежился, хотя у костра было жарко.

— Днём здесь смерть. Таким как мы, мужикам, смерть. Сказывают, что в воду идут сами, с улыбкой на лице.

— Как пьяные, — подсказал Тимоха.

— Как пьяные, только хуже, — продолжал Степан. — пьяного удержать можно, а эти рвутся, дерутся, только бы в воду попасть.

— Откуда знаете? — изображая небрежность спросил я.

— Да все знают! — встрял Гришка, отставив флягу, из которой периодически прикладывался. От него теперь пахло самогоном. Резко, сивушно. — Из поколения в поколение передаётся! Приехал сюда раз один купец, Мамонов его фамилия, богатый, гордый! Мельницу тут хотел ставить. А работников нанять не вышло, никто не пошел к нему в строители. Разозлился он тогда. Говорит: «Бабьи сказки всё это, суеверия тёмные!»

Он сделал паузу, для эффекта. Все смотрели на него, хотя историю эту видимо слышали сотню раз.

— Остался после рассвета. Специально остался! При свидетелях! Человек пять его уговаривали, не надо, мол, барин, уезжайте! А он смеётся — мол, докажу я вам, что никакой опасности нет!

— И что? — спросил я, хотя догадывался.

— А то! Приплыли сюда следующей ночью, вся его одежда стопочкой уложена. Ботинки стоят аккуратно, новые лаковые. А поверх стопки часы лежат золотые, с рубинами на крышке. Только самого купца нет. Искали его по всей округе, так и не нашли.

Тимоха дёрнулся, пролил чай на штаны:

— Дядь Гриш, хватит! Страшно же!

— А то! Потому и страшно, что правда!

Михей вдруг отложил ножик, посмотрел прямо на меня. При свете костра его светлые глаза казались совсем белыми, пустыми:

— А я знаю, откуда беда эта.

Все замолчали, повернулись к нему. Михей редко говорил, но если уж заговорил, слушали внимательно.

— Девка тут утопилась. Давным-давно, может, сто лет назад. Красавица была, умница. Пелагея её звали. Любила парня из соседней деревни, бедного, но работящего. Родители против были — не пара, мол. А парень в город уехал, на заработки. Обещал вернуться, жениться. Девка ждала год, два, три. А на четвёртый приехал, с женой. Городской. Оказывается, там разбогател, лавку открыл, на купеческой дочке женился.

Он замолчал, покрутил палочку в руках. Все ждали продолжения.

— Девка как узнала, побежала к реке. В венчальном платье побежала, берегла его, в сундуке прятала к свадьбе ночами вышивала. Камней в подол наложила и в воду. Утонула. Стала русалкой. И теперь мстит всем мужчинам за того одного предателя.

«Глупости!» — возмутилась Капля. — «Дядька врет! Русалки не люди!»

— Сказки всё это, — буркнул Степан, но без уверенности. — Просто место такое. Нехорошее днём, хорошее ночью.

— А женщины? — спросил я. — Почему женщин не трогает?

— А вот это самое удивительное! — оживился Степан. — Бабы наши сюда каждую неделю с бельём ходят! Днём! При солнце! Говорят, вода мягкая, бельё белее становится. И ничего им! Хоть бы хны! Моя Марфа двадцать лет сюда ходит. Другие тоже. Стирают, полощут, купаются даже! А чего им? Мужиков-то нет поблизости. Раздолье!

— Потому что русалка баб жалеет! — упрямо повторил Михей. — Страдают бабы от мужиков, она и мстит.

— Ну, моя Марфа точно не страдалица, — усмехнулся Степан. — Если б баб в солдаты брали, моя Марфа генералом бы была! Кого хочешь построит!

Мужики засмеялись сочувственно, видимо с Марфой сталкиваться приходилось. Даже угрюмый Михей улыбнулся криво.

— Барин, а вы где остановиться думаете? — спросил вдруг Кузьма. — Можете нашей болтовне не верить, но если здесь надумаете, советую вам с рассветом уйти. Так спокойнее будет.

— Запомню, — кивнул я. — Здесь собираюсь, поставлю палатку неподалёку.

— Тимоха! — рявкнул Степан. — Ты последнюю вахту несёшь! Смотри не засни! В прошлый раз чуть из-за тебя не погибли!

— Не засну, дядь Степан! — парень вскочил, замахал руками. — Честное слово! Я чаю крепкого заварю! И песни буду петь!

— Песни он будет петь, — проворчал Степан. — Воешь ты, а не поёшь. Всю рыбу распугаешь.

— Мы вас разбудим, барин, коли не возражаете, — предложил Кузьма. — Сами мы перед рассветом уходить будем. Обычай такой.

Я поднялся, поправляя куртку

— Спасибо за гостеприимство, — ответил я. — За уху, за рассказы. Если разбудите, буду рад. На то обычаи и есть, чтобы их соблюдать.

— Сразу видно вы мудрый человек, ваше благородие, с пониманием. — Степан тоже встал, поклонился. — До утра, значит.

Я отошел от костра шагов на пятнадцать в темноту. Начал ставить палатку. Конструкция встала легко, без всяких сложных кольев и растяжек. Опыт походной жизни архимага был настолько велик, что я легко мог установить что угодно, от ледяной хижины северян, до юрты кочевников. Так что с палаткой справился быстро.

За спиной рыбаки вернулись к костру, негромко переговаривались:

— Хороший барин попался…

— Уху похвалил…

— Не спесивый…

— Дай бог, чтобы утром уплыл вовремя, не любопытствовал.

Забрался в палатку, устроился в спальном мешке. За брезентовыми стенками потрескивал костёр, слышался негромкий неразборчивый говор.

«Капля, буди меня при малейшей опасности.»

«Капля не спит! Капля сторожит!»

Так я и заснул под мерную болтовню рыбаков и треск поленьев в огне.

Мне снился странный сон, будто я снова в своем подводном куполе архимага, изучаю древний фолиант о водных духах, а буквы на страницах превращаются в воду и стекают вниз…

«Данила!»

Голос Капли ворвался в сон как ледяной поток.

«Данила! Проснись! Мужики кричат!»

Я открыл глаза. В палатке было серо. Тот особый предрассветный серый цвет, когда очертания видны, но красок мир ещё не обрёл. Брезент палатки слегка провис от влаги, капли росы собрались в складках.

За стенками звучали крики. Не просто громкие голоса, в них слышался животный ужас.

— Проспали! — услышал я голос Степана, сорванный и хриплый. — Горе какое! Сейчас беда случится!

— Тимоха, сука! Что ты наделал! — это Гришка, но теперь по голосу это был не весёлый балагур с флягой, а обезумевший от страха человек.

Я выбрался из спального мешка не спеша, уже догадываясь, что произошло. Холодный воздух ударил по распаренному телу. Продавец не соврал, мешок был очень тёплым. Босые ноги коснулись песка, тот был не просто влажный, а мокрый насквозь, холодный как лёд.

Я вылез из палатки и замер.

Мир исчез.

Всё вокруг заволокло густым молочным туманом. Таким плотным, что собственную вытянутую руку я едва различал. Видимость была метров десять, не больше, а дальше белая непроницаемая стена. Туман висел неподвижно. Не клубился, не двигался, словно театральный занавес, отделяющий сцену от зрительного зала. И пах он странно, не просто влагой, а чем-то болотным, затхлым, как воздух в давно закрытом погребе.

Я сделал несколько шагов к костру, ноги вязли в песке. Он стал каким-то илистым, липким, чавкал при каждом шаге.

У потухшего костра разворачивалась странная и жуткая сцена. Тимоха лежал на боку у самых углей, они ещё слабо тлели, давая призрачный красноватый отсвет.

Парень свернулся калачиком, подтянув колени к груди, как спят дети. Лицо спокойное, безмятежное, на губах блуждала лёгкая улыбка. Рядом валялся опрокинутый чайник.

Степан стоял над ним на коленях. Тряс парня за плечи с такой силой, что голова Тимохи моталась как у тряпичной куклы:

— Проснись! Проснись, окаянный! Что ж ты наделал, что наделал!

В голосе старика слышался ужас. Он бил Тимоху по щекам, не сильно, но хлестко. Звук пощёчин глухо разносился в тумане. Но парень не просыпался. Дышал ровно, даже похрапывал слегка, но никакая сила не могла открыть его глаза.

В нескольких метрах Гришка пытался столкнуть лодку в воду. Его лицо было белым как полотно, только красные пятна на скулах выступили от напряжения. Руки тряслись так сильно, что он не мог нормально ухватиться за борт лодки:

— Не могу! Руки не слушаются!