Саша Степанова – Не говори маме (страница 9)

— Товарищ шут! — выкрикивает Джон, когда мы заходим внутрь через пустой проем. — Явитесь!

Он все еще держит меня за руку. Мы ждем. От стены отделяется вихлястая фигура Ильи: он приближается к нам, пошатываясь, как пьяный. Когда на него падает свет из исполинского окна спортзала, я вижу засохшую кровь у него над губой и глаз, заплывший гематомой. Волоча ногу и держась за живот, он не притворяется. Ему действительно больно. Я вскрикиваю. Джон сжимает мою ладонь.

— Принес?

Илья кивает и протягивает мне пакет, истертый сгибаниями. Я машинально беру его и заглядываю внутрь: там телефон, тетрадь, с которой я пришла на первое занятие, наушники, книга и кошелек. В углу болтается пенальчик «айкоса». Джон мельком заглядывает тоже.

— Проверь, — говорит он, имея в виду деньги. Я кручу кошелек в пальцах, не открывая. Мои бесполезные дисконтные карты на месте — и так видно. Купюр, разумеется, нет.

— Все в порядке, — говорю. Блестящий глаз Ильи с кровяными прожилками неподвижно глядит на меня снизу вверх.

— А сумка? — догадывается Джон. — Ты же не с этим убожеством приходила.

— Нет проблем. — Я с легким сожалением вспоминаю о травянисто-зеленом рюкзаке «Канкен» с енотами и ласками, который Март купил для себя и отдал мне после первого «вау», — рюкзак все равно должен был присоединиться к другим подаркам Марта, отданным матери Яны. — Он ничего мне не стоил.

Вырвавшийся у Ильи вздох облегчения согревает мне руку.

— Хорошо, — кивает Джон и поворачивается к нему. — А теперь проси прощения. Твое здоровье зависит от нее.

По-прежнему держась одной рукой за живот, Илья опирается второй о землю, когда опускается на колени.

— Все в порядке, — заверяю я и дергаюсь, чтобы помочь ему встать, но Джон крепко удерживает меня на месте. — Я прощаю, я все прощаю.

— Давай, — говорит он. — Ты знаешь, что делать.

Илья хватает меня за ногу. От неожиданности я отступаю, но он цепко держит мой ботинок и тянется к нему губами. Если бы я дернула ногой, то разбила бы ему нос. Я все-таки дергаю, но не так сильно, как хочется.

— Пусти. Да пусти же!

— Пожалуйста! — просит Илья, и это первые его слова. Из разбитых губ на подбородок текут кровавые слюни. Мне отвратительна мысль, что он ко мне прикоснется. — Разреши, иначе мне пиздец.

Я ставлю ногу в пыль. Илья вылизывает мысок моего ботинка до тех пор, пока Джон не упирается кроссовкой в его плечо и не отталкивает его прочь.

— Вали, — цедит он и сплевывает. — Чтоб неделю тебя не видел. Потом приходи.

— Спасибо, — мокрыми губами шепчет Илья. — Спасибо, Джон.

Он отползает назад на четвереньках, не поворачиваясь к нам спиной, а когда оказывается на безопасном расстоянии, то поднимается и, шатаясь, идет к провалу в стене, за которым не удерживается на ногах — мы слышим звук падения.

Я смотрю на измусоленный ботинок с подсыхающими следами крови и думаю о том, достаточно ли теплые на мне носки, чтобы вернуться домой босиком.

— Ничего, ничего. — Джон протягивает мне чистый носовой платок. — Таких, как Преля, нужно сходу ставить на место, иначе забудут, где оно.

— А где оно?

Ручки пакета липнут к пальцам. Так бывает, когда пластик хранится слишком долго.

— Ты видела где. — Он привлекает меня к себе. Я все еще смотрю на ботинок и поддаюсь, как ватная кукла. — Да ладно тебе, ну. Расстроилась, что ли? Из-за этого фрика?

Слово «расстроилась» не подходит. Я сыграла по чужим правилам. Как с беременной в переходе метро. От Джона снова пахнет можжевельником, особенно под расстегнутой курткой.

— Давай сюда, тяжело же. — Он забирает у меня пакет, и мы идем обратно к колледжу.

— Не нужно было его бить. Это неправильно.

— Правильно, — говорит Джон и кладет руку мне на плечо. — Думаешь, Преля побежал бы красть обратно украденные у тебя вещи, если бы я просто его об этом попросил? На самом деле… — Он ныряет в дыру и придерживает острый отогнутый край железа, чтобы я не порвала куртку, а когда мы оба оказываемся на той стороне, снова обнимает меня, как будто я могу убежать. — Я его пальцем не тронул, свои же отмудохали. Я не злодей. Просто есть люди, которых нужно учить, что хорошо, а что плохо. Сами они не понимают. Да не смотри ты на меня так…

В его голосе слышны близкие слезы. Джон отворачивается и с преувеличенным вниманием разглядывает безлюдный праздник.

— Я виноват, — заговаривает он спустя минуту. — Это все из-за меня. Не догадался, что Преля такое выкинет.

Мы медленно подходим к остановке. Джон стоит передо мной с закрытыми глазами.

— Все в порядке, — говорю я и забираю у него пакет. Автобус замер перед пешеходным переходом, готовый вот-вот подъехать. — Увидимся в понедельник.

— Подожди, — просит он. — Я хочу кое-что тебе показать. Здесь недалеко. Тебе понравится, обещаю.

Дома кошка Манька, тетя Поля и несмолкающий телевизор. И мне очень хочется там оказаться, тем более перед уходом я пообещала, что вымою полы и протру пыль. А потом залечь бы в кровать с книжкой и теплой кошкой под боком… Хотя сейчас всего двенадцать, и уборка может подождать. Тетя Поля не станет укорять меня, даже если я вообще ничего не сделаю, — постесняется, молча сделает сама. Она и с мамой-то нечасто общалась, а тут я — совсем незнакомый человек… Не думаю, что Джон сумеет меня удивить — наверняка приведет в какой-нибудь сквер, или в кафе с невкусным кофе и пьяными посетителями, или на местную смотровую площадку с видом на вагоностроительный завод. Но расстаться сейчас означало бы запомнить его таким — растерянным, с покрасневшим носом и дрожащими губами. И я решаюсь.

— Хорошо. — Так никого и не дождавшись, двери автобуса закрываются. — Может, хотя бы намекнешь, куда мы пойдем?

Джон светлеет лицом и снова обнимает меня за плечи, хотя в этом нет необходимости: я крепко держусь на ногах.

— Здесь недалеко, — повторяет он. — Тебе понравится.

Владения короля Джона

Красный Коммунар — грязный город. Целые мусорные горы, встречающие тебя за каждым поворотом. Заваленные хламом дворы, тропинки, протоптанные между пакетами из «Магнита», полных отходов. Жалкий ручеек на дне оврага, журчащий под автомобильными покрышками и пустыми бутылками, и мостик, перекинутый через него, чтобы прохожим было удобнее швырять вниз все, что есть лишнего у них в руках, карманах, сумках, гаражах и квартирах. Мы перепрыгиваем с дощечки на дощечку, рискуя провалиться ботинками в дыры между ними, и если для Джона это привычный маршрут, то мне приходится проявлять чудеса ловкости. На наших глазах то же самое проделывают женщина с ребенком в одной руке и коляской в другой, старуха с «кравчучкой» и пьяный мужик. За мостом наши пути расходятся: местные огибают вкопанное посреди дороги бетонное кольцо и исчезают среди одинаковых трехэтажных бараков, а мы с Джоном сворачиваем вправо, где по обе стороны от разбитой асфальтовой дорожки горбятся ржавые гаражи, и выглядят они так, словно внутри каждого спрятано расчлененное тело.

— Добро пожаловать, — торжественно говорит Джон и достает из кармана связку ключей.

То, что нам нужно, скрывается за последней «ракушкой» — дальше начинается поросший бурьяном пустырь — и выглядит как товарный вагон. Раньше это и был товарный вагон, но теперь он лишился колес и своей передней части — стал похожим на вагоноребенка, зато обзавелся гаражными воротами. Именно эти ворота Джон и отпирает одним из своих ключей.

— Входи, не бойся, — командует он и исчезает за облезлой створкой. Пока я гадаю, чего ожидать, в вагоне загорается лампа, звякают бутылки. Я наконец осмеливаюсь заглянуть.

— Ничего себе!

— Входи давай! — говорит он нетерпеливо. — И дверь закрой.

Как только я делаю шаг внутрь, Джон оказывается рядом. Я слышу щелчок — он запирает ворота изнутри.

— Это просто защелка, — поясняет он в ответ на мой испуганный взгляд и проделывает все это снова: закрыто-открыто. — Ты в любой момент можешь отпереть и выйти, но пока мы здесь, сюда никто не войдет. На всякий случай.

Свободного места внутри предостаточно, но большую часть пространства занимает диван с настолько засаленной обивкой, что ее изначальный цвет даже не угадывается. Над спинкой к стене прибиты раскрашенный фанерный щит с гербом — это поезд, нарисованный почти по-детски, — и два деревянных меча. Другие стены украшены репродукциями, но, чтобы разглядеть их получше, мне не хватает света. Под самой крышей в стене пропилено круглое отверстие, в котором вяло вращается механический вентилятор, правда, с количеством выкуриваемого здесь табака он не справляется. Просто мальчишечье убежище мечты, когда бы не этот душок расставания с детством.

Джон вкладывает мне в пальцы пластиковый стаканчик и с загадочным видом откидывается на спинку дивана.

— Садись, — говорит он и отодвигается. — В ногах правды нет.

Но нет ее и в том, чтобы цитировать житейские мудрости, однако я все же устраиваюсь рядом и делаю маленький глоток — так и есть, вино не состояло с виноградом даже в дальнем родстве.

Я смотрю на Джона — он потирает скулу и явно ждет вопросов.

— Что это за место?

Он закуривает, закидывает ногу на ногу, сквозь дым рассматривает потолок, подыскивая ответ.

— Владения короля Джона.

Я хмыкаю в стакан. А он отхлебывает прямо из горлышка и вдруг наклоняется ко мне так близко, что я вижу его ярко-красные от вина губы. Шепчет: