Саша Степанова – Не говори маме (страница 28)
— Ты! Ты просто боженька! Что ты ему сказал?
Савва улыбается мне с водительского кресла. В салоне жара, от борта до борта тихо плещется ретро, пахнет химозной клубникой. Савва прижимает ладонь к животу, свитер в этом месте темнеет.
— Я... — Но слова застревают в горле. Не могу говорить. — Скорую. Сейчас.
Он мотает головой.
— Тут одна машина на район. Я не дотяну.
И снова улыбается, совсем потерянный и испуганный не меньше моего.
— Пересаживайся. — Я слышу себя так, будто собственный голос звучит из динамиков вместе с музыкой. — Назад — и ложись. Ты же можешь? Ты можешь.
И выхожу, чтобы подставить ему руки, обхватить, поддержать на два шага. А потом забираюсь на его все еще теплое место за рулем.
— Что ты творишь, — без вопросительной интонации произносит он из-за моей спины.
— У меня есть права. — Звук все еще идет не из меня. — С собой, в кошельке. Я год ездила по Москве на «Поло» с механикой. Давай не сомневайся.
Мы трогаемся рывком. Дальше — лучше: руки помнят. «
«Яндекс.Карты» сохранили мой запрос: на светофоре я меняю пеший маршрут на автомобильный, пятнадцать минут пути, ладони скользят по рулю, и я держу его крепче.
— У вас правда семеро детей в семье?
— Да, — отзывается он. — Родная сестра учится в Москве на дизайнера. Пятый курс. Я второй по старшинству. Остальные мелкие.
— Родные?
— Нет, приемные. Но мы дружим.
По указанию навигатора я сворачиваю на улицу 40 лет Победы, и спина покрывается мурашками: дорожные конусы. Обе полосы перекрыты. Два мужика в спецовках вяло курят на обочине. Заметив меня, они вскакивают и машут руками, но поздно: мне некуда деться. Один из конусов попадает под колесо и издает такой звук, будто я раздавила жирного клопа. Остальные разлетаются в стороны, как кегли. Мужики жмутся к забору, я успеваю разглядеть их обалдевшие лица, и снова — трубы, трубы, трубы, ангары, шиномонтажи.
Нужно дышать. Забыла.
— Они от тебя не отстанут, — слабо говорит Савва. Я выключаю магнитолу, чтобы хоть что-то расслышать. — Иди в полицию.
— Мне нельзя в полицию.
И хотя он ни о чем больше не спрашивает, я чувствую, что должна объяснить. Совсем чуть-чуть оправдаться за то, что даже не пытаюсь оказывать сопротивление.
— У меня есть подкаст. Послушай его, пожалуйста. Он называется «Не говори маме».
— Окс. Если кто-то спросит тебя, что случилось, отвечай: ничего не видела, нашла его так.
Больше трепаться некогда: я торможу перед шлагбаумом, ору в окошко будки КПП про раненого в салоне, хирургия — шестой корпус, шлагбаум поднимается, мы плутаем объездами, я оставляю тебя в незапертой машине и бегу в приемный покой. Кричу, что ты умираешь, нужны носилки, трясу их всех до тех пор, пока они не начинают слышать меня — ты умираешь, нужны носилки к машине, наконец санитарка в белом халате охает: «Младший Терпигорев, что ли? Наш Барабашка!» — и зашевелились, забегали, впрочем, возможно, время растянулось только для меня и все произошло быстрее. Когда тебя увозят, ты поднимаешь руку, и я тоже машу тебе в ответ. Остаюсь в холле ждать новостей, но их все нет, вокруг много стариков с осунувшимися лицами, и женщин, которые сидят, не сняв уличной одежды, и пакетов с передачками, и запаха фенола.
Мимо меня, цокая каблуками, пробегает девчонка с медовыми волосами, заплетенными в косу. Возвращается: «Ты его привезла? Никуда не уходи», — и я не ухожу. Думаю почему-то о сестре-дизайнере из Москвы — как она могла так быстро сюда добраться? Но потом мы выходим во двор, и она повторяет: «Это ты привезла моего сына? Что с ним случилось?» Как и просил Савва, говорю, что не знаю. Не верит, прикуривает вторую сигарету от догоревшей. Да, мы должны были встретиться, я просто села в машину, а он уже истекал кровью. И тогда я привезла его в больницу.
Джону это просто так с рук не сойдет. Я скажу не те слова, какими легко разбрасывается Илья. А очень весомые слова. Такие, что его уничтожат. Сровняют с землей. Слова на это способны. Я знаю.
— Нечего тут сидеть.
Я открываю глаза и вижу перед собой белую полу халата и толстые ноги, обутые в тапки, с вытертым линолеумом под ними.
— Домой ступай. Все хорошо с ним будет.
Рядом еще одни. В черных колготках и рыжих ботильонах.
— Машину-то вернешь?
Я запускаю руку в карман куртки — там действительно лежат ключи от пикапа. Пальцы липкие. Я не глядя отдаю ключи и пересчитываю квадраты рисунка на полу от того места, где стоят эти две пары разных ног, до гардероба — получается ровно шесть.
— Второй корпус. Где он?..
Вере я пишу эсэмэску о том, что жду ее на улице. На разговор сил уже не хватает. Она спускается: в спортивном костюме с накинутой поверх курткой и с сальными волосами, собранными в хвост, — такая же обезличенная, как и те двое из холла шестого корпуса. Тихо здоровается. Глядит мне под ноги. Я тоже опускаю голову — бахилы не сняла — и лезу во внутренний карман за конвертом. Протягиваю его Вере и только тогда замечаю на пальцах кровь. Но Веру это не смущает. Едва ли она видит сейчас что-то, кроме моих бахил — и то замечает их лишь потому, что они ярко-синего цвета. Взяв конверт, она прижимает его к груди, и этот простой жест, в котором она вряд ли отдает себе отчет, наполняет меня тем же теплом, какое было во мне вчера, когда мы пили шампанское, собирали оставшиеся вещи и раз за разом повторяли дурацкую шутку про аптеку.
— Получилось собрать не так много.
— Это много, — шепчет она, не имея представления о сумме в конверте.
— Как Яночка?
Вера поднимает на меня взгляд — когда мы виделись в последний раз и я покупала ей хачапури, ее глаза были карими. Сейчас у них нет цвета.
— Нам только чудо поможет. Только чудо.
Руки у нее сухие и холодные.
***
— Ой. А Ильи нету.
— А я и не к нему, — говорю я и подмигиваю окукленному в комбинезон человеку Мите. Вместо ответа он пускает слюну. — Я к вам. — И ставлю на тумбочку яркую коробку с сортировщиком. Такой кубик с дырками, в которые нужно вставлять фигурки разных форм. Надеюсь, мой племяш разберется с ним самостоятельно. От Стефы помощи явно не дождешься.
— Ничесе. Ну заходи.
Она тащит Митю в комнату, я раздеваюсь и заглядываю к ним. Митя в ползунках уже сидит в кроватке и грызет пластиковое кольцо — потешный, жуть. Вокруг срач, а он знай себе улыбается.
— Можешь с ним поиграть, — равнодушно позволяет Стефа. — Мне уйти надо. Присмотришь?
— Конечно. — К такому повороту я готова не была. — А ты надолго?
— На часок. Еда его — на кухне.
Хлопок входной двери — и вот мы с человеком Митей смотрим друг на друга с одинаковой настороженностью.
— Я только руки вымою, ладно? — говорю.
— Ы-ы.
— На минутку выйду и сразу вернусь.
— Ы-ы!
— Значит, буду трогать тебя грязными. С коронавирусом. Как тебе такое, Илон Маск?
Человек Митя куксится, намекая, что мои манипуляции ему по барабану. Не договорились.
— Ладно, — вздыхаю я и вытаскиваю его из кроватки. Пахнет он так себе. Очень не очень пахнет. — Тебя хоть иногда здесь моют?
Так что сначала мы приводим себя в порядок и только потом отправляемся на поиски пропитания. Банка сухой смеси — это, видимо, оно и есть. Нужно вскипятить чайник.
— Газом у вас воняет… Или кажется?
Я все-таки разжигаю эту чертову горелку на плите, которая выглядит так, словно в нее прямым попаданием ударил снаряд, и спустя пятнадцать минут добываю кипяток. Этого времени как раз хватает, чтобы слегка отмыть найденную в коляске бутылочку с соской от коричневой субстанции, которая была в ней раньше.
Час давно прошел. И еще один. Когда мы с чистым и румяным человеком Митей заканчиваем говорить о политике и переходим к новостям культуры, в прихожей щелкает замок. Но это не Стефа. Мой незадачливый герой-любовник, похоже, решил, что попал не туда, а если и туда, то нужно срочно убираться обратно.
— А вот и дядя Илья, — тяну я сладенько. — Но мы же не будем его убивать? Или все-таки будем?
— Пусть скажет последнее слово! — как бы пищит моим же голосом Митя. — Суд выслушает его и вынесет приговор!
— И что это было? — обращаюсь я к Илье как обычно. Судя по выражению его лица, наши с Митей тирады не затронули в его семантическом поле ни единого знакомого смысла.
— А чего?
Стоит, ресницами хлопает — ну святая простота!