Саша Степанова – Не говори маме (страница 25)
— Савва, — тихонько зову я. Кажется, я впервые называю его по имени, такому непривычному, что оно вяжет язык. — Что если он все еще там?
В зеркале заднего вида отражаются его глаза, а сам он кажется подростком, угнавшим папин автомобиль.
— Тогда, — говорит он, — не придется ломать замок!
Среди этих гаражей, примыкающих к пустырю, обыкновенно тихо. Не помню, чтобы кто-то хотя бы раз открывал один из них. Даже сейчас, заброшенные, они выглядят монолитно — краснокирпичная кладка, трубы, косо торчащие из крыш. Над ржавыми воротами крайнего висит разбитый прожектор — круглый, какой-то старинный. Дальше — свалка почерневших от сырости досок, закопченный обломок стены чего-то, что тоже здесь было, и, наконец, владения короля Джона с темным провалом единственного оконца.
— Нет здесь никого, — отчего-то шепотом говорит Маша.
Савва глушит двигатель, и мы по очереди спрыгиваем на землю. Под ногами хрустят мелкие камушки и осколки кирпича.
Я все-таки проверяю — заперто. Савва плечом оттесняет меня в сторону, в руках у него небольшой ломик — монтировка. Пока он щупает металлическую створку, которая прилегает к косяку неплотно, Маша светит ему фонариком смартфона.
— Фигня, — бормочет Савва. — Сам, что ли, ставил, деятель.
Он аккуратно прилаживает лом на уровне коленей, бьет по нему ногой — дверь издает звук, с каким выходит из замороженной десны гнилой зуб, и распахивается настежь.
— Круто, — говорит Маша. — Никогда ничего не взламывала.
Она подсвечивает свое лицо снизу и выглядит жутковато.
Пустые пакеты лежат на том же месте, где я их оставила, — в нижнем отделении шкафа. Табачная вонь спорит с корицей. Я забираю освежитель — прячу в один из мешков с одеждой, которые мы закидываем в кузов пикапа. Последними выносим рейлы. Маша вспоминает про шторку и тащит ее тоже. Гирлянды, фотографии — все покидает свой временный приют. Остались только мои рисунки, и мне их жаль.
— Краску бы.
— Есть баллончик акриловый, — отзывается Савва. — Черный. Надо?
— Давай, — говорю я и мрачно смотрю на стены, наедине с которыми провела всю последнюю неделю. Можно сказать, что мы сроднились.
И не могу сказать, что не могу жить без тебя — поскольку.
И не могу сказать, что не могу.
И не могу сказать.
И.
— Поехали отсюда.
***
Когда не стало папы, мама долго не могла этого принять. Утром встанет по привычке его проводить — бормочет про погоду, потеплей одевайся, шарф пора бы уже, и зонт, зонт! Ищет зонт — нет зонта. В машине посмотри, может, найдется, жалко, хороший был зонт, я его в «Меге» покупала. А на ужин что? Что значит «неважно»? Тебе когда неважно, я и готовить ничего не хочу. Неважно ему… И действительно, наготовит на троих, поставит тарелку, вилку, стопку, а потом, продолжая незаконченный с ним разговор: как жить, Леша? Как жить? В школах стреляют, на улицах стреляют. Не могу я не смотреть, у меня дочь взрослая! Целыми днями где-то ездит, я должна знать! Только бы доучилась, они сейчас такие безбашенные… Март — ответственный мальчик, но… Я? Конечно, не брошу, буду нянчиться! Пф. Чем же мне еще заниматься. Только бы жили, Леша. Только бы жили...
Лежа в постели, я продолжала различать ее бормотание сквозь жизнерадостные звуки рекламы. А когда почти засыпала, слышала за спиной отчетливый щелчок пальцами. Он раздавался из угла моей комнаты, между столом и книжным шкафом. Папа любил прищелкнуть пальцами, когда доказывал что-то собеседнику и увлекался поиском аргументов. Все хорошо, пап, шептала я сквозь сон, мы в порядке. Ты посиди еще, если хочешь.
В Коммунаре он ко мне не приходил. Только сегодня.
Щелчок выдергивает меня из сна. Вокруг светло. Едва вспомнив, что сегодня за день, я шарю возле подушки в поисках телефона и нахожу его в щели между бортиком кровати и матрасом. Десять минут десятого. Будильник звонил трижды. Я проспала.
— Спасибо, пап!
Тетя Поля даже бровью не ведет, когда я пропрыгиваю мимо нее, пытаясь на ходу заскочить в джинсы.
— Завтракать будешь? — спрашивает она, чинно держа чайную чашку двумя пальцами.
— Е.
— Майя, я тебя не понимаю.
— Е! — повторяю я и сплевываю зубную пасту. — Не, спасибо, опаздываю.
Молниеносно перемещаясь по кухне, я завариваю себе растворимый кофе и размазываю по лицу тональный крем.
— Сегодня суббота, — напоминает тетя Поля, когда я уже стою в прихожей и натягиваю второй ботинок. — Девять тридцать утра.
— Опоздала.
Вчера мы всерьез подумывали о том, чтобы заночевать в «Печатной» — двигать мебель, расставлять рейлы и заново сортировать одежду по цветам пришлось до двух ночи. Если бы я заранее знала, что так выйдет, то назначила бы открытие на полдень, но в объявлении стояло десять утра, а значит, ровно во столько я должна была снова оказаться в «Печатной», а Маша со своим отцом — она не без оснований боялась мести Джона — возле гаражей. Мы бы, наверное, так и остались в коворкинге до утра, если бы Маша не вспомнила про контактные линзы и то, что у нее нет с собой раствора, а я просто очень хотела спать, поэтому Савва развез нас по домам.
Кажется, этим утром даже автобусы проспали: на остановке я торчу без малого двадцать минут. Никто не придет к десяти утра! Включая меня.
Когда я наконец выкатываюсь из дверей автобуса прямо к «Печатной», сердце сбивается с ритма. За ночь ее ликвидировали вместе с нашими рейлами? И открыли здесь социальную аптеку? Филиал «Сбера»? Очередной «Магнит»?
Домовые на месте. Я едва справляюсь с желанием броситься к ним и расцеловать. Но там, где еще вчера были резная деревянная вывеска и спуск в подвальчик, сегодня поскрипывают на ветру воздушные шары. Красно-белая арка из плотно привязанных друг к другу шаров. Может, помещение арендовали под свадьбу?
Внутри знакомо пахнет корицей. Телефон вжикает входящим сообщением. Я смотрю на экран: Маша. «Джон появился. Прошел мимо весь зеленый. Наверное, ждал, что ты будешь стоять у гаража на коленях. Если бы не папа, он бы точно отхлестал меня по лицу мокрой тряпкой. Отправила к тебе Вику!»
Вот спасибо… Сейчас начнется разведка боем.
Я вешаю куртку и прохожу в комнату, ожидая увидеть там столы, составленные буквой «П», и такие же шары, только в форме сердца. Но нет — там по-прежнему наши рейлы. Это уже не гранж, который я устраивала в предыдущем месте. Скорее, хюгге. Вчера мы не успели развесить гирлянды, но сегодня они здесь: обмотаны вокруг стойки и развешены над окнами — спасибо, Савва.
Над дверью звенит колокольчик, и я разворачиваюсь с заготовленной улыбкой. Внезапно это не Вика. Незнакомая женщина, ровесница тети Поли, с обветренным добрым лицом.
— А что это тут у вас?
— Благотворительная распродажа! Мы продаем одежду, а деньги переводим на помощь девочке, больной ДЦП.
Она медленно идет вдоль рейлов, щупая футболки и платья.
— У нас кофе бесплатный, — вспоминаю я. — Хотите?
— Нет-нет, не нужно. Это же секонд-хенд?
Разумеется. По вещам видно. И все равно мне кажется, что я выношу своему товару приговор.
— Да, но… Одна вещь — один владелец. — Откуда эта дурацкая формулировка? Я ведь даже не проверяла. — Некоторые вообще новые, вот, например… Футболочки. Из московских бутиков.
Лицо пылает. Надеюсь, под тональным кремом это не слишком заметно.
— А в какую цену?
— Триста рублей, — говорю я, уже не вникая в то, что именно оцениваю. Очевидно, что ей ничего не понравилось.
— Возьму две. Это и… — Она показывает не глядя. — Это. Просто чтобы помочь ребенку.
Она отдает мне деньги, и когда я укладываю в пакет две свои футболки, которые собиралась выставить за пятьсот, появляется Вика. Я прощаюсь с покупательницей. Чувствую себя при этом так, словно меня переехал трамвай, но это первая продажа. «Продала две футболки!!» — отчитываюсь я Маше в «телеграме». В ответ прилетает: «У меня еще двое заблудившихся». Как здорово, что она у меня есть.
— Как горячие пирожки! — жизнерадостно вру я Вике, которая тихонько сидит на подоконнике, мнет подушку и ни на что не смотрит. Впрочем, теперь она смотрит на меня, и это половина победы.
— Помнишь, о чем я тебе говорила?
Я присаживаюсь рядом — чувствую, что для нее это важно.
— Если что, все осталось между нами. Я обещала.
— Я тебе верю… — Снова терзает уголок подушки и прижимает ее к груди, вся, как эта подушка, стиснутая и сжатая. — Дело не в нас.
— Вик… Джон — ничтожество. Слабак и позер, ничего из себя не представляющий. Ты стоишь большего. Ты красивая, чувственная, совершенно потрясающая. Почему ты так низко себя ценишь?
Не может смотреть на меня, отворачивается к окну. Я глажу ее по обтянутой джинсами коленке.
— Кто внушил тебе, что ты так мало стоишь?
— Катя покончила с собой из-за него.
— Подожди. — Я потираю виски. Стефа, коляска, скверик, непреодолимый пешеходный переход… Илья, жующий макароны. — Откуда ты это знаешь?
— Она мне написала тем утром. Типа, смерть — это единственное, что она может выбрать сама.