Саша Степанова – Колдун с Неглинки (страница 3)
– Мобилу давай, – просипел пассажир «девятки». У него зверски тряслись руки. Он засунул их между коленями, пытаясь то ли согреться, то ли унять тремор, и выглядел откровенно фигово.
Мирон молча нашарил в рюкзаке «самсунг» и протянул дрожавшему парню. Тот повертел его перед глазами и швырнул об асфальт.
– Че там у тебя еще, давай. Быстрей давай!
– Денег нет, – сказал Мирон и получил еще один тычок. Каким-то невероятным образом этот тощий тип ухитрился завладеть рюкзаком и сейчас копался в его содержимом. Один на один Мирон бы его поборол. Но в машине ждал водитель, а может, кто-нибудь еще. В задний карман узких джинсов отправился кошелек с несколькими сотенными бумажками. Следом из рюкзака показалась белая коробочка в пленке.
При виде нее парень внезапно рассвирепел.
– Школота с-собачья, – процедил он и коротко сунул Мирону кулаком в лицо.
Как уехала «девятка», Мирон не видел – он стоял на коленях, уткнувшись лбом в траву, и пытался перетерпеть боль. Левая рука, казалось, раскалилась, и он коснулся ее прохладными пальцами правой. Подумал: «Чтоб ты сдох», подобрал разбитый телефон и рюкзак с раззявленной пастью.
Вдалеке тонко взвизгнули тормоза, металлически грохнуло и разлетелось. Зажав под мышкой скейт, Мирон побрел обратно домой. Никого не хотелось видеть. Думать о произошедшем – тоже.
Однако побыть в одиночестве было не суждено. Дома почему-то оказалась мама, хотя должна была уже уйти. Мирон привычно соврал, что навернулся со скейта, приложил к скуле замороженную курицу и уселся в углу, глядя в потолок.
– Бабушка Нина заболела, – сказала мама. – Я собираю вещи, мы с отцом едем в Питер. Пока на неделю, а там посмотрим.
Страшнее всего прозвучало это слово – «отец». Мама папу никогда так не называла – или по имени, или «папа», – а теперь оно было как звонкий костыль, на который она, падая, опиралась и шла то на второй этаж за плащом, то снова на первый, чтобы взять из шкафа документы. Отец-тец-тец. Мирон сжался и сам себе казался теперь очень маленьким. Бабушка Нина, мамина мама, любила присылать посылки, и уже выросший внук ждал их с тем же нетерпением, что и в десять лет. В посылках были конфеты и одежда, иногда книги. Бабушка Нина жила в Питере. Как-то раз Мирон с Алисой ездили в Питер вдвоем и целый месяц каникул гуляли по городу, ходили в музеи и слушали обстоятельные бабушкины рассказы обо всем-всем («Вы слишком быстро идете, молодые люди, город за вами не успевает, вы не увидите больше, если будете так бежать, – совсем наоборот»). Алиса ее обожала. И Мирон тоже, хоть и не признавался вслух – достаточно было дифирамбов подруги, казалось, ей безумно нравится восторгаться бабушкой Ниной, хотя сама бабушка Нина ужасно смущалась от постоянных комплиментов Алисы. Но он тоже ее любил. И она не заслуживала того, чтобы стать расплатой за его желание.
Нужно было спросить, что случилось, а он спросил неправильно – о том, что могло бы очистить его совесть:
– Когда?
– Да только что. Они с подругой на кухне сидели, разговаривали, мне подруга и позвонила – слава богу, что рядом была. Бабушка все забыла. Пила чай и вдруг стала спрашивать, кто она, где, – ничего не помнит. Скорую вызвали. Папа уже мчит сюда, пообедаем и поедем. Ты как, недельку один поживешь? Я попросила Алису, чтобы она за тобой присмотрела.
Нет, было бы слишком просто, слишком вне правил этой новой, неизвестной ему игры.
– И что Алиса? – спросил Мирон, пряча лицо за курицей.
– Ну что Алиса? Согласилась, конечно. Будет следить, чтобы ты учил, все сдал и вообще не падал духом. – Проходя мимо, мама взъерошила ему волосы. – Все будет хорошо, бабушка у нас сильная.
Едва ли сильнее магии. А виноват Мирон. И ведьма с сумкой, которая все это подмутила.
Отъезда родителей он дожидался как на иголках. Поели супа, выпили кофе, папа отнес вещи в машину и долго укладывал их в багажник, не возмущаясь количеству сумок – вдруг придется задержаться. Обнялись, по семейной традиции присели «на дорожку». Раньше Мирон над этим посмеивался, а сейчас смирно высидел положенную минуту, пока мама давала последние наставления: напоминала, где лежат деньги, и просила, если что, не стесняясь обращаться за помощью к тете Яне.
– Ну, пора! – сказал наконец папа.
– Пора, – эхом отозвалась мама и чмокнула Мирона в щеку. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.
– Позвоните, когда доедете!
Ага, «позвоните». Убедившись, что машина отъехала, Мирон поднялся в свою комнату и стал выдвигать все ящики подряд. Хлам пер наружу, но он героически заталкивал бумаги, провода и геймпады обратно и переходил к следующему, пока не наткнулся на то, что искал. Огрызок с пятого класса: экран 4,7 дюйма, камера 8 мегапикселей, 4 гигабайта памяти, на задней крышке сохранилась наклейка с надписью «Мирон Отдельнов» и черно-белым мячиком – мама заказывала такие в прачечной и клеила на его школьные вещи.
Хотя бы какая-то связь.
Укрепив дух, Мирон переоделся в светлые джинсы и толстовку, пригладил расческой волосы и вышел под дождь.
Подниматься в квартиру не хотелось – страшно было снова оказаться там, откуда все началось. Помыкавшись у подъезда, Мирон запрокинул голову и попытался отыскать бабкины окна. Впрочем, толку от этого не было: сейчас день, и понять, дома она или нет, невозможно. Придется идти. Загадал: если лифт снова сломался, значит, нужно вернуться домой. Как бы знак такой, что ему туда не надо. Заскочил в подъезд, чуть не врезавшись в выходивших оттуда людей, вдавил кнопку… Лифт послушно потащился вниз. Ладони вспотели – рану под бинтом защипало. На девятый этаж Мирон ехал, кажется, целую вечность – и столько же топтался под дверью, прислушиваясь к звукам из квартиры: телевизор, стук крышки по кастрюле. Там она, точно. Была не была…
– Никак поверил? – сощурился в дверной щели ехидный бабкин глаз, и Мирон шагнул в знакомую прихожую. Накурено было – жуть.
Пока разувался, бабка уковыляла в кухню, бряцнула форточкой.
– Чего застрял? Сюда иди! Сама приглашаю, не боись.
Мирон неловко прошел за ней и уселся на облупленный табурет, поджав под него ноги.
– А я и не боюсь.
Суетясь, бабка на мгновение открыла холодильник, и Мирон увидел полки, плотно заставленные банками с красной икрой. Бабка поймала его взгляд и подмигнула:
– Просила-то капусты да морквы, а ты вон чего отчудил.
Извлекла одну банку, щедро черпанула оттуда ложкой, сунула ее в рот и причмокнула:
– От склерозу помогает!
– Сделайте как раньше, – пискнул Мирон и откашлялся. Повторил уже громче: – Мне это не нужно, я хочу, чтобы все вернулось.
– Чего вернулось-то? – без интереса спросила бабка, помешивая в кастрюле.
– Я из-за этого вот… – начал он и запнулся, не понимая, каким словом обозначить свою проблему. – У меня одни беды. Я друга потерял, меня избили, телефон отобрали, а теперь еще и бабушка…
– А-а! Так ведь не отдашь – не возьмешь. Наперед просьбы надо жертвочку приложить…
У Мирона потемнело в глазах.
– Какую, на фиг, жертвочку? – взвился он, даже на ноги вскочил и крепко сжал кулаки, забыв про рану. – Я не хочу! Мне не надо! Забирайте себе!
– Не могу забрать, – выпалила бабка и пальцы в кукиш свернула. – Не могу забрать – не мое. Шорным родился – шорным и помрешь. Не хочешь сам – вон, рука заживет, и не трогай. А другие-то, кто знает, завсегда тебя пользовать будут. Надоумить могу, защитить, про жертвочки скажу, но не просто так – послужить придется. Коли я тебя нашла – всё, аллес! – И так ладонью о ладонь шлепнула, что Мирон вздрогнул и будто пришел в себя: разом увидел и кухоньку, и бабку, и свое перепуганное лицо, и даже что в кастрюле борщ.
– Вот же хрень, – отрезал он.
Сунул ноги в кеды и выскочил из квартиры.
В этот раз каждый притащил то, что сумел раздобыть: домашних животных, своих или соседских, овец, свиней, колбасу, в отдалении мычала корова. Жертвы, жертвочки. Мирон приоткрыл пересохшие веки и увидел, как женщина, похожая на его маму, передает мужчине, похожему на монаха, котенка. Мужчина, похожий на монаха, морщится, но сжимает на пушистом тельце лапищу, затянутую в крагу. Трещит огонь. Внутренний голос шепчет: «Не смотри!» Ладонь уже не чувствует прикосновений, ее затерли до кровавых волдырей. Как только просительница отходит, появляется следующая – с ребенком месяцев шести. Младенец смотрит прямо на Мирона и радостно пускает пузыри, мать смаргивает слезы и передает его мужчине, похожему на монаха, – не смотри! – и вот ей нужна только рука, его рука-а. А-а. А-а-а!..
Прикованный Мирон дернулся, застонал и проснулся.
Он лежал на диванчике в кухне, уткнувшись носом в спинку. Подушка под головой промокла, рука онемела. Пахло фастфудом. Темноту разгоняла лампа над плитой, в ее белом свете тени казались еще чернее.
– Проснулся? Есть будешь?
Голос Алисы заставил его сжаться и глубже зарыться в спинку дивана. Мирон сказал:
– Прости. Я так не думаю.
– Я знаю, – ответила она ровно. – Сейчас десять вечера. Мы заказали гадостей в «Бургер Кинге», и на тебя тоже. Все остыло, я разогрею.
– Я ходил к бабке, – просипел Мирон, не оборачиваясь. – Все правда, и ничего не изменить.
Пискнула микроволновка. Запах картошки фри усилился.
– Нужно готовиться к ЕГЭ, – сказала Алиса. – Начнем завтра.