Саша Николаенко – Зёжик и Медвед. Сказки о нас (страница 4)
– Морковь завянет, не сорняк. Сорняк вместо морковки будешь грызть?
«Лентяй», – хотел Медвед добавить, но не добавил, знал, как просто правда делает из друга смертельного колючего врага.
– А Аяц говорит, сорняк полезная трава…
– Вот Аяц твой пусть и грызёт ее.
– Медвед, идея! Медвед, да стой, остановись, послушай… кажется, я знаю, что нам делать…
– Опять?!
– Ну да…
– Да вот и делай! Вот и делай! – взревел Медвед, вставая на дыбы.
Медвед встал на дыбы, над Зёжиком навис клокочущей громадой, горой в земле и сорняках, над ним кружили комары…
– Ну-ну. Могу вообще уйти… – обиженно ответил ёжик. – Вообще уйти и хоть всю жизнь… не говорить.
– Не можешь! – прорычал Медвед. А дальше вот что он хотел сказать: «Ты ничего не можешь! Ничего! Верней, ты можешь, да не хочешь! НИКОГДА! “Он знает, что нам делать”, ви-ди-те ли-ли! Так если знаешь – делай, делай, а не говори! Да, сделай что-то, хоть бы раз и сам! Своими скрюченными лапками, вот этими, своими, не чужими! Советы раздавать, идеи выдавать нахлебников хватает без тебя… вернее, здесь всего один, ОДИН нахлебник – ты!» Да, так хотел сказать Медвед – и потому рот лапами зажал, прижал слова, что вырваться хотели, слова, что были хуже и обидней комаров и бесполезней сорняков. Ведь на обидные слова обидных слов всегда в ответ найдётся столько, во сколько было меньше их у тех, кто начал обижать. А после могут кончиться слова, начнётся драка, лапопашный бой, придётся ёжика держать над грядками прихваткой, на безопасном отдаленье от себя… А может, вовсе за забор швырнуть его…
И медвежонок носом задышал – уф-пуф, поскольку больше стало нечем, ведь дверь для слов обидных – рот, для воздуха ещё есть запасная – нос. И главное, откроешь дверь под носом и, выпустив слова, обратно не вернёшь и дома не запрёшь. И дружба билась в глубине души медвежьей с самой собой за правду другу не сказать всё то, что правдой кажется в начале ссоры, а после и не вспомнишь, в чём она…
Так хорошо быть правым в споре, ссоре, последним словом за собой. Последним словом. А после молча правым быть, но одному.
– Так вот, идея! – оживился ёжик, поскольку медвежонок замолчал. – Идея – Аяц!
Медвед сильнее рот зажал, переступил и громче носом зафырчал…
– Нет, даже лучше, медвежонок, – Айцы! Давай их позовём вместо меня с тобой полоть траву?
Зачем дела?
– Медвед! Вот прямо скучно, так прям скучно… Тебе не скучно, медвежонок, а?
– Соскучишься с тобой…
– А я вот прям соскучился, вот честно, вот прям совсем-совсем соскучился с собой…
Но медвежонок без единой капли состраданья, пониманья четвёртой задней лапой подвинул с грядки с сорняками таз, передней первой выдернул пучок травы, швырнул назад, попал, второй и третьей лапой равновесье удержав, сказал:
– С собой скучают, ёжик, те, кому на каждой грядке не попадаются аттракционы под названием дела. Когда для каждой лапы дело есть, без дел скучает только лень, – и, так сказав, прополз ещё чуть-чуть, и снова выдернул пучок травы, и зашвырнул в сорнячный таз, но в этот раз промазал… Или не промазал? Нарочно в ёжика попал? А ёжик, отряхнувшись, пропищал:
– Нет, медвежонок!.. Знаешь… Знаешь?! С собой скучают те, кому не попадаются весёлые друзья, а только бурые занудные медведы, что ползают на четвереньках целый день, ища дела из самых-самых-самых скучных, какие только в лете есть. Я, медвежонок, даже если так соскучусь, что усну, таких вот дел искать не буду, а если сами вдруг найдут, переползу, пусть остаются позади! Тю-тю-ю-ю… А я на речку уползу…
– Ну-ну.
– Ну-ну! И если я сейчас обижусь, не стерплю, что ты в меня швыряешься травой, и уползу скучать не к речке, а в другое место… вот, скажем, к Айцам, например! Тогда тебе от скуки не помогут даже горы дел!
– Иди-иди… – сказал Медвед и продолжал ползти.
Шух-шух-шух-шух, ещё шух-шух, но тише… И наконец в саду настала благословенная, просторная такая, без всяких ёжиков, необходимая для дела тишина. Медвед прополз ещё чуть-чуть и обернулся с облегченьем – никого! Ушёл? Ушёл! В калитку выполз… Никто не отвлекал, не ныл, не кашлял, не чихал, не топал… Ну да, не помогал, зато и не мешал! Куда он, интересно? К Айцам или к речке? Медвед ещё чуть-чуть прополз, и обернулся с беспокойством, и посмотрел вперёд…
А вперёди дела, дела, де-е-ела-а-а, до самого забора, до калитки, и от забора к дому то же самое – дела; дела до самого обеда, а может, и до вечера дела… «Зачем они? Зачем их мне так много?!» И медвежонок, сделав вид, что за забором тоже у него дела, пошёл к калитке, открыл её, увидел ёжика, ползущего куда-то по тропинке, от дел ползущего… «Уполз. Когда вернётся, даже не сказал…» И медвежонок понял вдруг: дела нужны, они необходимы, много-много! Они нужны, чтоб не было так скучно весь день теперь без ёжика скучать.
Горгомыш
В тот тёплый августовский день то крапал дождь грибной, то собирался в проливной, то солнышко светило, и так весь день – что только до калитки доползёшь, обратно ливень.
Так вот, в тот тёплый августовский дождь за бочкой у беседки уснул и не проснулся Горгомыш. Его не разбудили. Кто не проснулся утром завтра в новый дождь – тот умер. Не друг, не враг, не наш, не их, ничей, не кот, не мышь, не Зёжик, не Медвед – на всех из всех похож немного, бездомный, но домашний Горгомыш. Домашний потому, что был не дикий, а дикий потому, что дома нет, одна беседка. И он там спал, и он там ел. И он там жил, но только не всегда, зато всё время возвращался.
Он долго жил, и видел много лет, дождей, людей, мышей, котов, собак, стрекоз и всяких, и выучил почти что все на небе над беседкой звёзды, и точно знал, что за зимой всегда весна, за ночью день, и нужно только потерпеть чуть-чуть – когда тебе еды не дали, то, может быть, потом дадут. Напомнить о себе. Прийти с утра к крылечку – споткнутся, вспомнят и дадут. Когда ты быстро забываем и незамечаем, старайся чаще попадаться на глаза, и он старался. Но выходило не всегда. Ведь у людей, верней, зверей лесных коротенькая память о тех, кто вроде есть, а после – нет.
И думал так, когда осенний первый лист, кружась, спускался в миску – ну вот, теперь ещё чуть-чуть – и лето, или меня домой возьмут.
Потом тот день прошёл, и улетели облака, и стало видно звёзды. Но в этот раз, смотря на них, не-мышь-не-кот подумал в первый в жизни раз: я знаю, сколько звёзд на небе, а сколько здесь, внизу, огней, где могут взять меня домой, ни разу не считал, пойду и сверху посмотрю. И, видимо, огней внизу хватало, но больше было запертых дверей.
– Медвед, скажи чего-нибудь?
– А что сказать?
– Не знаю…
Бывают дни такие, вечера, когда сказать чего-то очень нужно, но не находятся слова.
– Тогда спокойной ночи, ёжик, да?
– Спокойной…
И ёжик полежал немного тихо, но после этого, конечно же, спросил:
– Медвед, а как ты думаешь, ещё вернётся Горгомыш?
– Нет, ёжик, не вернётся. Привыкай.
– К чему, Медвед?
– К тому, что есть такие дни, после которых одни из нас не возвращаются сюда.
– Такие дни?
– Ну да.
– Он что, попал в такой и там остался?
– Да.
– И это навсегда?
– Ну да.
– А что за день такой? Обычный понедельник, медвежонок, как и все!
– Ну да, как все, вчерашний. Прожитый безвозвратный день.
– Но я в нём не успел…
– Успеешь завтра.
– Но завтра будет без него!
Медвед молчал.
– Медвед! Медвед… И что? И из него ни дверцы, ни калитки в завтра нет?
Медвед вздохнул.
– Медвед, а если звать его погромче? На каждом дереве повесить объявленье о пропаже, вознаграждение за возвращенье обещать…
– Но ты повесишь объявленья в завтра, а Горгомыш-то во вчера…
– Он быстро бегает, Медвед! И слух хороший, зрение ночное! Услышит – прибежит! Он отовсюду убегал и прибегал…
– Он не услышит, ёжик. Это тебе не через лес кричать, а через целый день назад, весь дождь назад, подумай сам. Как прочитает Горгомыш такое объявленье, если он в там, а ты в потом?
– Но есть же способ же… Какой-то способ! Медвежонок!