Саша Молох – Клинок Ворона (страница 2)
– На диван садись! Чавой встала столбом в дверях!
Диван обнаружился в углу комнаты, между закрытым черными шторами окном и старинным торшером с проеденным молью абажуром. Усидеть на предложенном месте оказалось проблематично. Этот предмет мебели был на последней стадии разложения, или разрушения – не знаю как правильно применять это понятие к семейству кроватно-кресельных. Две пружины, давно мечтавшие исполнить роль подручных инквизитора, тут же впились в меня. Конкретнее – в спину и еще одно место. Я поерзала, стараясь найти такое положение, при котором присутствие этих железяк было бы не столь неприятным. Ничего не вышло, к первым пружинам сразу присоединились все их забытые в недрах дивана подружки.
– Чавой у тебя стряслось, родная? – последнее слово прозвучало из старушкиных уст как «черт бы тебя побрал». – Небось, разлучница зазнобу умыкнула? А он, как телок на веревочке, вслед пошел? Это не беда, все поправим. Бабка Аглая на то тут и приставлена, чтоб у девиц все в порядке было. Как хлопца-то кличут? – барабаня эту скороговорку, она одной рукой переставляла на столе колбы, другая же была занята колодой больших толстых карт с черными «рубашками» и тонким золотым узором по краям.
– Никак не кличут, – честно призналась я. «Хлопца» на данный момент у меня не было. – Я из-за другого пришла…
Старушка не дала мне закончить:
– Экзаменов, значит, страшишься? Есть у меня один оберег дивный, никому не отдавала, жалко было. Но такой хорошенькой девушке так и быть – подарю. Почти задаром!
– Я не боюсь экзаменов, – вся эта глупая ситуация стала всерьез меня раздражать. – Не хочу устраивать наводнение в Африке, становиться кинозвездой и выходить замуж за Орландо Блума! Я просто хочу, чтобы меня выслушали.
«Божий одуванчик» перестал изображать бурную деятельность и внимательно на меня посмотрел.
– Так говори, – хмыкнула старушка. – Тебе рот не затыкают, – она обиженно поджала губы и, грохнув ретортой об стол, уселась на колченогую табуретку.
– Я нахожу ножи…
Весь рассказ занял не больше пяти минут. По мере того, как я говорила, выражение лица бабушки пережило изменения от высокомерно-презрительного до искренне-заинтересованного.
– Хочу, чтоб вы сняли с меня эту порчу. Надоело. Хочу как все – спокойно, тихо и буднично. Что бы никаких ножей! – чуть не плача, я закончила свой рассказ и уставилась в пол. Почему-то было очень стыдно: пришла к постороннему человеку, вывалила на его плечи проблему, о которой не рассказывала даже самым близким подругам, и еще ожидаю помощи.
– Очень интересно, очень, – бормотание старухи потонуло в звоне стекла. Я подняла взгляд. Хозяйка квартиры, со скоростью, не достойной ее почтенного возраста, снимала со стола всю свою лабораторию. – Первый раз с таким сталкиваюсь. Нет, люди разные приходят. Беды разные – сын или муж запил, завистники на работе заели, машину угнали, близкий человек без вести пропал. Все ко мне идут и у каждого проблемы, но вот чтобы такие… Очень интересно! – перенос колбочек на пол завершился. На темную столешницу были водружены: витой подсвечник с двумя рожками, катушка ниток и простенькое алюминиевое колечко. – Когда последний раз что-то находила?
– Сегодня, – пропавшая робость снова накатила на меня. С этой бабушкой определенно было что-то не так: пропадающий деревенский говор, резкая смена поведения, невесть откуда появившаяся в голосе приветливость – я уже ничего не понимала. – Прямо в вашем подъезде. Вот, – я вытянула из кармана маленький перочинный ножик с яркой ручкой из красной пластмассы, – на ступеньках лежал.
– Очень хорошо! Давай сюда, – старушка буквально выхватила у меня из рук швейцарскую безделушку. – Никогда о таком не слышала. Нет, есть у меня знакомая, так она людей помогает найти. Посмотрит на фотографию пропавшего и скажет, жив ли он и где примерно находиться может. Да что в этом толку? К примеру, скажет: севернее города, в районе пяти-десяти километров. Не побежит милиция обыскивать такую территорию, у нее своих хлопот до горла. Да и кто гадалке поверит? Вот если родственники у человека богатые окажутся, сами поиски организуют – вот тогда и пропавший находится. В пяти случаях из десяти ее предсказания верны. Статистика, конечно, неточная, но что поделаешь, ворожба не математика: формул нет, расчетов и теорем тоже, только тонкая ниточка. Ошибся раз – она и порвалась.
Старушка расположила подсвечник ровно в центре стола, достала из кармана вязаной кофты две свечи из коричневого воска и стала неспешно обматывать одну из них ниткой.
– У многих дар такой, нестойкий. У меня, к примеру, тоже. Вроде и беда одинаковая: одному помогла, а второму – хоть лоб расшиби – не получается и все тут. А у тебя другое, – нитка ровными рядами ложилась на свечу, глубоко врезаясь в мягкий воск, а бабушка продолжала рассуждать. – Если не обманываешь, а я по глазам вижу – правду говоришь, то значит у тебя дар постоянный. Просто выражен иначе. И не смей такой талант порчей называть. Сглазишь еще. Чудеса – они не любят, когда про них дурное думают. Пропадают, словно их и не было.
– Так мне и надо, чтоб пропало, – возражать было немного боязно, но я решилась. – Сколько можно? Весь дом, как филиал музея холодного оружия. Тем более примета есть…
– Вот ты о чем, – старушка бросила на меня быстрый взгляд и снова вернулась к своему занятию, – примета… Много их, примет. Ты про какую? Нельзя сталь дарить – беду в чужой дом приведешь? Или боишься, что оборотень на огонек заглянет, если семь ножей вкруг лягут? Или, – старушка перекусила нитку и наткнула ставшую черной свечку на штырек, – нож найти – любовь потерять? Глупости это. Брешут завистники, а ты мучаешься.
– Сбывается ведь, – пробормотала я, понимая, что уж об этом постороннему человеку знать совершенно не обязательно.
С самого начала все пошло наперекосяк. Идея дурацкая, колдунья ненормальная, да и я не лучше.
– Что сбывается? Мальчик бросил? Так это с кем угодно приключиться может. Думаешь, одна ты такая? Ко мне за день десяток девчонок приходит, и половина из них куда посимпатичней тебя будет, – бестактно заметила старушка, – а проблемы все те же. Обидел, разлюбил, увели… У тебя не пустяк, не шелуха луковая, а дар! Настоящий, не стекляшка-пустышка.
– Хочу, чтоб не было этого «дара». Совсем. Не нужны мне такие чудеса, – упрямо повторила я.
– Ну, дело твое, – старушка внимательно оглядела вторую свечку и, удовлетворившись качеством обмотки, наткнула ее на штырек. – А мое дело – понять, откуда в тебе дар взялся ж как его убрать можно. Дурную ты мне работу предлагаешь, бессовестную… Кстати, как тебя по имени?
– Аня. Аня Семенова.
– А меня Аглаей Андреевной звать. Ну, вот, Анюта, все готово. Сейчас я свечи зажгу, а ты ровно между ними смотри и постарайся не моргать.
Чиркнула спичка, и к многочисленным ароматам комнаты добавился едкий запах сгоревшей серы. Фитильки свеч занимались неохотно, и старушке приходилось подолгу держать спичку рядом с каждым из них. Я послушно смотрела между двух неярких язычков пламени, изо всех сил стараясь не моргать. Опыт, приобретенный в младших классах во время постоянных игр в «гляделки», пришелся как нельзя кстати. В противоположной стене комнаты, которую я была вынуждена рассматривать, ничего примечательного не было: старенькие обои в когда-то жизнерадостный, а теперь покрытый пятнами и трещинами узорчик, пучок сушеной крапивы и простенькое бра с плафоном, покрытым пылью.
Краем глаза я заметила, как старушка, пробормотав что-то себе под нос, поводила руками над ножиком и осторожно положила его прямо на свечи, немного с краю, чтоб пламя не касалось лезвия и пластмассовой ручки.
– Не надо… – начала я, полностью уверенная в том, что делать этого ни в коем случае нельзя. Договорить я не успела: резкая боль раскаленной иголкой прошила сзади шею, потом стежками спустилась по позвоночнику и завязалась узлом в животе. Сердце гулко стукнуло о ребра и забилось в сумасшедшем ритме. Комната перед глазами поплыла: склянки на темном паркете, встревоженное лицо старушки, которая что-то мне кричала, шторы, опять склянки и очень яркие, словно звезды сентябрьской ночью, язычки пламени на свечах. Потом все смазалось, слилось и только огоньки продолжали оставаться такими же ослепительными, лишь цвет поменяли на изумрудно-зеленый.
Очнулась я от резкого запаха нашатырного спирта и попыталась убрать руку, державшую пузырек около моего носа. Язык ворочался с трудом, но все же оказался способен на связное предложение.
– Что случилось? – приподнявшись на локтях, я поняла, что все также нахожусь в пропахшей комнате колдуньи, только не сижу, а лежу на ее диване. О чем мне тут же напомнили зловредные пружины – им было ровным счетом наплевать на мое самочувствие, в отличие от самой старушки.
– Анечка… Ты как? В порядке? Как мертвая лежала… Я, старая, перепугалась… Чуть не бросилась неотложку вызывать… Деточка, скажи что-нибудь…
– Со мной все хорошо, – самое интересное, что со мной действительно было все отлично: голова больше не кружилась, от боли не осталось и следа, а сердце билось спокойно и размеренно, как и положено нормальному сердцу. – Я живая. А что случилось-то?
Аглая Андреевна вздохнула и завинтила пузырек с нашатырем: