Саша Мельцер – Сквозь окно моего подъезда (страница 8)

– Как там, на Крайнем Севере? – я пялился в чашку, не поднимая глаз, и чувствовал взгляд отца на себе.

– Холодно, – отшутился отец. И тон его был таким же, как и сам Крайний Север, – холодным и чужим. – Полярная ночь почти полгода, представляешь? Полная темнота.

– Ты поэтому такой бледный, – я уверенно кивнул. – И худой. Витаминов не хватает.

Худобой я был в него. Ее закалили бедность и сладкое только по праздникам. Из сахарного я только чай пил сладким, с тремя ложками, и от этой приторности аж зубы сводило. Отец пил голый чай – без всего, без крекерного печенья, валявшегося на столе, без сахара. Просто чай.

– Ты надолго? – наконец, отважился спросить я.

– Навсегда, – его тихий голос забрался мне под самые ребра. – Больше не уеду. Теперь с тобой буду.

Я с трудом представлял, как мне придется вновь знакомиться с родным человеком: мы даже по телефону разговаривали редко, а теперь нам предстояло жить бок о бок в одной комнате. Потупив взгляд, я не стал отвечать. Папа тоже замолчал, уставившись в окно на свинцовые тучи. Холодильник громко гудел, и я сосредоточился на нем, как на единственном привлекающем внимание объекте. Пестрый магнитик из Москвы, привезенный подружкой бабуленции, одиноко висел на дверце. Сами мы не путешествовали, и больше нам никто ничего не дарил.

– А они знают, что ты приехал? – я так выделил слово «они», что отец наверняка догадался, о ком идет речь.

– Я звонил бабушке, – сдержанно ответил он. – Она обещала поговорить с дедом.

У отца аж зубы заскрипели от злости. Я мало помнил их с дедом вместе: воспоминания любезно вылетели из головы, но судя по тому, как заходили желваки на папиных скулах, уживаться нам станет еще сложнее.

Молчание затянулось, с каждой минутой становясь все напряженнее.

– Как в школе? – он спрашивал дежурно, без особого интереса. Так, будто просто должен был спросить.

– Нормально, – так же дежурно пробормотал я, не вдаваясь в проблемы с Рябовым и биологией. – Без троек.

И тут соврал. Четыре штуки красовались в прошлом году, но вряд ли отец полезет изучать мой табель. Сначала ему стоило изучить меня самого. Он мягко улыбнулся мне, и я заметил, насколько его улыбка была похожа на ту, которую я видел в зеркале. Бабуленция говорила, что мы с отцом совсем разные: он светлоглазый, русоволосый и с бледной кожей. У меня в разные стороны торчат отросшие темные кудри; глаза темные, «похожие на ночь», как говорила Лера; а кожа смугловатая. Но в чем-то мы с отцом все-таки походили друг на друга.

Мне казалось, что внутренней составляющей. Но не мог знать этого наверняка – с моих десяти лет утекло слишком много воды. Прошло столько времени, что иногда я забывал, как он выглядит.

«Вернулся», – сказал он, и я надеялся, что это значило «я больше не уеду». С отцом все могло стать по-другому: теплее и лучше. Мне казалось, что он меня бы лучше понимал, чем дед-пропойца, чем зашуганная бабуленция. Отец был старше меня всего на шестнадцать лет – не такая уж большая разница, чтобы жить в разных мирах.

Ключ в старом замке щелкнул. Кто-то вернулся домой. Я осторожно выглянул в коридор первым и увидел бабуленцию, стаскивающую с худых ног побитые жизнью коричневые сапоги.

– Папа вернулся, – оповестил я тихо.

Она, посмотрев на чужие ботинки в коридоре, тихо охнула и присела на табуретку. Я переминался с ноги на ногу у двери в кухню, понимая, что им нужно побыть наедине. Но уйти не мог, будто приклеился к полу.

– Мам, – отец произнес это достаточно холодно. – Здравствуйте.

На минутку показалось, что теперь все, связанное с отцом, вызывало ощущение промозглости и полярной ночи. Как на Крайнем Севере. Я так привык к мысли о его жизни там, что теперь не отделял север от отца. А папа был холодным даже с бабуленцией, чего уже говорить обо мне. Только сейчас я понял, что он даже не попытался при встрече меня обнять.

– Рада, что ты вернулся…

Голос бабуленции звучал пусть и испуганно, но искренне. Она подошла к нему сама, протянула худую, суховатую руку с выступающими бугорками вен на кистях, и погладила отца по щеке. Он не дернулся, но и в лице не изменился. Взгляд оставался льдистым. Казалось, если долго в его глаза смотреть, то можно превратиться в ледяную фигуру. Такую, какие стояли каждую зиму на ВДНХ.

– Где отец?

– В гараже… – уклончиво ответила бабуленция и прошла в кухню.

Достав из холодильника остатки винегрета, она разложила его в три глубокие тарелки – себе, мне и отцу. Потом полила пахучим маслом, перемешала и выставила на стол. Я достал из ящика ложки. Отец все также стоял у выхода из кухни, набычившись, и глаза его сияли недобрым блеском.

– Опять бухой припрется?

– Вадь, иди к себе, – приказала бабуленция, всучив одну из тарелок в руки. – Да приберись там, отец вернулся. Теперь это не только твоя комната.

«Да блядь», – раздраженно подумал я, запоздало вспомнив, что комнату теперь придется делить. Больше места в маленькой двушке не было: в другой комнате жили дед с бабуленцией. Попятившись, я и правда вышел из кухни, но притаился за углом, чтобы слышать весь разговор.

– Куда вы деньги девали, которые я Вадьке присылал?

– На Вадьку…

– Поэтому он ходит в моей старой куртке?! – в его голосе звенела ярость. Я вжался в стену, надеясь, что меня не было слышно. – И в подранных рубашках? Поэтому, мам? Я тебя спрашиваю!

Бабуленция молчала. Только дверца холодильника захлопнулась с тихим скрипом. Послышалось, как ножки табуретки проехались по кафельному полу. Она всхлипнула, но шагов по-прежнему не было слышно. Значит, отец не ринулся ее успокаивать. Я крепче вцепился в тарелку с винегретом, будто боясь выронить, и на мгновение даже забыл, как дышать.

– Мы открыли вторую автомойку, – в голосе бабуленции слышались слезы. – Прогорели. Дед долги отдает, деваться-то некуда. И так воспитываем… Как можем, Игорь, как можем! По твоей-то вине! Надо ж было, в шестнадцать лет…

– Вы отдавали долги теми деньгами, которые я отправлял на ребенка, и еще укоряете в том, что воспитывали его?! – перебил отец.

– Никто не укоряет! – вскричала она, но потом тут же понизила голос. – Тише, Вадя услышит. У него никого, кроме нас, нет. И ты ему сейчас тоже чужой человек. Если ты насовсем вернулся, то налаживай контакт с ним и забирай. Забирай, с дедовых глаз подальше! Одни проблемы от него, вылитый ты…

У меня екнуло сердце: то ли от обиды, что от меня одни проблемы, то ли от радости, что отец может меня отсюда забрать.

– Тогда готовьтесь разменивать квартиру, – отрезал он внезапно. – Нам тоже нужно где-то жить.

Ножки табуретки снова противно скрипнули по полу. Видать, бабуленция аж подскочила от негодования.

– Живите здесь, – ее тень показалась в коридоре. Я закрыл глаза, понимая, что, если она сделает еще один шаг, то обязательно меня увидит. – Места всем хватит. Да и у Вадика школа рядом, он прижился там уже… Чего его дергать?

– Не сомневался, – ледяным тоном произнес отец, и я услышал его шаги.

Метнувшись в комнату, я тут же закрыл ее на крючок. И дыхание мое было таким быстрым, как будто после стометровки на физкультуре. Чай расплескался по полу, вымочив мне старые полосатые носки.

В комнате все это время была приоткрыта форточка, поэтому температура сильно понизилась. Под свитер опять забрался холод, как и на улице. Поежившись, я прикрыл глаза и сел на кровать. Руками я обнял себя за плечи, зажмурившись, а тело била крупная, плохо сдерживаемая дрожь. Я не знал, что будет, когда вернется дед. Понятия не имел, как мы будем жить дальше.

Я скучал по отцу, но и без него уже привык. Его возвращение перевернуло наш быт: даже через стенку чувствовались исходящая от бабуленции злость, недовольство отца. Мне хотелось сбежать к Глухаревым – Валюха наверняка рубился в приставку, Валерка смотрела боксерские матчи по телеку. И мне хотелось к ним, в спокойствие, на теплый ужин к их матери, но теперь вряд ли бы их отец пустил меня даже на порог подъезда.

Кто-то дернул ручку двери. Судя по силе – отец. Крючок жалостливо скрипнул, но выдержал такой натиск отца.

– Вадь, открой, – раздался его бас за дверью. Я не сдвинулся с кровати.

В дверь опять настойчиво постучали.

– Вадь, открой, это моя комната тоже, – папа чуть повысил голос, и я все-таки поднялся с кровати, понимая, что капитуляции не избежать.

Крючок я откинул легким движением пальцев. Правда, металл постоянно выскальзывал из внезапно вспотевших ладоней. Я приоткрыл дверь, и отец заглянул внутрь, поглядел на сдвинутые кровати и тяжело вздохнул. А потом внезапно крепко прижал меня к себе. Я только сдавленно мявкнул, как придавленный котенок, но вырываться не смел. Отец держал меня в объятиях, ласково гладил по макушке, перебирал кудри. Я уткнулся холодным носом ему в пропахшую поездом рубашку и закрыл глаза.

– Я больше не уеду, – пообещал папа.

Сдавленно угукнув, я тоже приобнял его за пояс, желая казаться нежным и любящим сыном. Но внутри все равно зияла большая дыра вместо отцовского облика. Он казался мне незнакомым.

– Не хочу с ними жить, – прошептал я.

– Надо потерпеть, – он чмокнул меня в макушку. – Скоро уедем.

– Куда?

– Куда-нибудь… – неопределенно ответил отец, словно и сам не знал куда.

Он выпустил меня из объятий, и я быстро вытер мокрые глаза рукавом, надеясь, что отец не заметил захватившей меня слабости. Наши кровати пришлось раздвинуть, а в комнате сделать перестановку. Шкаф отодвинули к давней стенке, письменный стол поставили посередине между кроватями. Та кровать, что была получше и поновее, отделилась к противоположной стенке. Моя с проржавевшей металлической спинкой осталась одиноко стоять. Теперь она казалась совсем узенькой. Драповое одеяло, чтобы закладывать щелку между матрасами, больше не требовалось, и я кинул его на кровать отцу. Надо ж ему было чем-то укрываться.