Саша Мельцер – Сквозь окно моего подъезда (страница 5)

«Дома заперли на три недели, – писал Валюха, и в его сообщениях даже на расстоянии слышалась неприкрытая голая тоска. – Как типерь на хокей пойдем? Приглосы бесплатные прападут!»

Нам от школы выдали парочку бесплатных пригласительных на матч молодежки одной из хоккейных команд. Я не больно интересовался спортом, но все, что попадало в категорию «бесплатно», меня автоматически интересовало. На самом деле пригласительные дали отличникам и спортсменам, а отжать у заучек эти бумажки – дело плевое. Мы с Валькой справились на ура. Поэтому у нас лежали три пригласительных билета, и матч должен был случиться на следующей неделе.

«Отдай белет Лерке:) – написал я, – никакой котастрофы. Даже не замечу разницы. Она даже покрасивше, попреятней».

«Может Лерка еще сама с тобой идти не захочит? – тут же ответил Валюха с такой скоростью, будто заранее напечатал ответ. –  Спрашу. Но лучше б меня вытащел!»

Я растянулся на кровати, откинув телефон. Постельное белье уже не менялось тыщу лет: у меня было только одно сменное, но на пододеяльнике того комплекта зияла огромная дырка, и бабуленция никак не могла ее зашить. А это никак не доходили руки снять и засунуть в машинку. В последнее время у нас даже стирка была по расписанию: мы экономили воду, чтоб меньше платить за коммуналку.

Стык двух разноуровневых кроватей, заложенных одеялом, неприятно упирался в спину. Я ерзал и крутился, пытаясь найти удобное положение. По районам отопление только начинали давать, и до нашего дело дошло недавно, батареи и трубы еще не успели прогреться, поэтому в квартире было совсем прохладно. И полы ледяные, и стены еще, бетонные, тоже отдавали свой холод. По утрам у меня даже клацали зубы, и пальцы немного сводило от холода. Одеяла у нас были драповые, прохладные, почти не спасали. Мне хотелось пуховое, какое было у Валюхи дома. Вот он-то уж точно никогда не мерз: под такими королевскими перинами дрыхнуть!

Бабуленция поскреблась в дверь, но не смогла ее открыть из-за крючка. Если б это был дед, стук был бы громче, страшнее. Такой, будто дверь сейчас вынесут. А бабка даже стучалась ласково, словно гладила меня по голове.

– Спокойной ночи, Вадюшенька, – пробормотала она в щелку. – Не забудь завести будильник на семь часов, тебе завтра в школу.

– Спокойной ночи, – сказал я громче, чтоб бабуленция услышала меня за дверью.

Будильник-то я завел, вот только не был уверен, что пойду. Гаджет опять завибрировал. И я быстро накрыл его подушкой, чтоб до спящего в пьяном умате деда не долетело ни звука. Как только он перестал звонить, я посмотрел на пропущенный: незнакомый номер.

«Даже по ночам звонят, суки», – подумал я, вспомнив всех раздражавших меня рекламщиков стоматологий и медицинских клиник, предлагавших огромную скидку. Когда я сказал, что мне и со скидкой денег не хватит, они предложили оформить рассрочку без процентов и переплат. Валька поржал, а мне до сих пор было обидно.

Я выключил уведомления у телефона совсем, смахнув последнее, которое мне пришло перед сном:

«Тренировка закончится в три. Ты же помнишь?»

«Помню. Лерчик, помню», – уже засыпая и отчаянно зевая, подумал я.

Глава 3

Школа – обшарпанное старое здание, пережившее, казалось, уже больше полувека, – стояла на окраине Северного Чертанова. Я здесь учился с первого класса, с первого класса слышал «цыганенок», упреки учителей и недовольства чужих родителей. Восемь лет терпения, компромиссов, уступок и растущего внутри недовольства, которого с каждым днем становилось все больше и больше. Внутри меня с каждым походом сюда роилось холодное, угрюмое отчаяние. Всегда хотелось развернуться и пойти прочь, но почему-то я шел прямо к кабинету математики под хищным, орлиным взглядом завуча, не рискнув свернуть с намеченной тропки.

– С бомжа свитер снял? – донеслось мне вслед от Димы Рябова, одноклассника. – Прикольный, но лучше верни, вдруг бездомный замерзнет.

Противный гогот долетел до ушей даже сквозь играющую в дешевых наушниках музыку. Я чавкал жвачкой, мелкими шагами двигаясь к кабинету, и правда желал игнорировать ненавистного Рябова, но он почему-то не отставал.

Вообще Димон редко двигался без свиты: вокруг него топтался и Тёма Логинов, известный подпевала, и Макар Данько – не так давно перешедший к нам из подмосковной школы. Рябов кооперировал вокруг себя людей: не только для того чтоб было с кем сходить в кино, но и чтобы травить неугодных. В неугодные я попал в первом классе, а за восемь лет так и не выбрался.

– Завидно? Могу бомжей показать, может, и себе шмоток найдешь, – парировал я, развернувшись. – Отвали, Рябов. Заебал.

Но Рябов не отваливал. Димон, сияя наглой мордой, преграждал мне путь к пока еще закрытому кабинету математики. Макар и Тёма, как два верных соратника, топали за своим предводителем. Они встали втроем.

– Цыганенок, а цыганенок, – проблеял Макар своим недавно сломанным, периодически срывающимся на девчачий писк голосом. – Сопрешь для нас золотишко на вокзале?

Я расплылся в улыбке.

– Иди говна пожуй, уродец. Пройти дайте.

Но Димон не отступал, а вместе с тем и его телохранители. Тёма хрустел костяшками пальцев так, будто меня должно было это испугать, но на самом деле вызывало только желание закатить глаза.

«Все равно зассыт ударить», – подумал я. Хотя драться не хотелось: мне сегодня Лерку после тренировки встречать и сиять фингалом, как фонарем, на всю улицу, было стремно. И Тёма реально зассал: разминал кулаки, хрустел суставами, но так и не рискнул меня ударить. Зато Димон попер вперед.

– Ты осмелел, цыганенок.

– Это ты зарвался, – пролаял я, сделав шаг вперед, якобы не испугавшись массивного Рябова. – Трое на одного! Честно, думаешь? Потому что сам ссыкло и один вообще ничего не можешь.

Валюха бы сказал, что у меня включился режим самоуничтожения: так перечить Рябову никто не смел. Даже те, на кого он не особенно нападал. Димон был выше меня на голову, шире в плечах: я от одних дешевых вареных овощей на рынке не прямо чтоб набирал в весе. Медсестра на школьном медосмотре сказала, что у меня дистрофия, и возле веса поставила знак вопроса. Мои ребра и правда можно было пересчитать через кожу, но мешковатые отцовские свитера, которые я носил, прятали все недостатки тощей фигурки.

– Охуел?! – взревел Димон и кинулся на меня. Лопатками я больно ударился об плитку возле кабинета информатики, что находился напротив нашего. Затылком, благо, не приложился: вовремя напряг шею.

Димон занес кулак, но он ввиду своих габаритов был неповоротливым и немножко неуклюжим, и я юркнул ему под руку. Мы поменялись местами, теперь Рябов стоял у стенки. Пока меня не схватили двое его подпевал, я кинулся на него. Лучшей защитой всегда оставалось нападение.

Мой тощий, слабенький кулак врезался в губу Димона прежде, чем я успел осознать произошедшее. Я, дохлый цыганенок, которого всегда лупили в мужском туалете, внезапно ударил первым.

Рябов взревел. Боковым зрением я уловил, что Макар и Тёма пытались кинуться ко мне, но он остановил их жестом. Боль пронзила левую скулу, за ней – уголок губ, и я грохнулся копчиком прямо на школьный старый линолеум. Димон навалился сверху, без разбора колошматя по моему лицу. Я закрывался, выставляя вперед локти, чтобы получить как можно меньше ссадин.

В один момент я чуть не подавился жвачкой, но вовремя запрятал ее под язык: жалко было, вкус яблочного орбита еще не исчез до конца. Но она уже становилась мягкой, не очень приятной консистенции. Задумавшись о жвачке, я настолько абстрагировался от драки, что очнулся только тогда, когда Димон с меня начал слезать.

– Понял, цыганенок? – рыкнул он. – Только сунься еще!

Взгляд чуть расплывался, во рту чувствовалась кровь, а ребра ныли. Но я быстро подскочил на ноги и незаметно вынул жвачку изо рта.

– Стой, Рябов! – окликнул я его и подбежал ближе. – Зря я на тебя залупился. Ты нормальный чувак…

Он ошалел было от моих слов, а я, улыбнувшись окровавленными губами, провел рукой по его волосам. У него были красивые волосы: чуть отросшие, спадавшие на виски и затылок в изящной стрижке. Оставляя прямо на макушке среди светло-русых прядей жвачку, я уже представлял, как вечером все его пакли сбреют под машинку.

Рябов отпихнул мою руку.

– Пошел ты, цыганенок, – он скривил пухлые губы. Все его лицо было большим, напоминавшим вареную, поплывшую от лишней воды картошку. – Не надо только в друзья набиваться.

– Ну что ты, – я осклабился, но попытался быстро превратить оскал в добродушную улыбку. – Куда уж мне.

Я подхватил с пола старый рюкзак. Бабуленция говорила, что с ним еще отец в одиннадцатый класс ходил. У него был оторван бегунок у молнии на внешнем маленьком кармане, стерт полностью рисунок, а по швам давно трещали широкие лямки. Я небрежно закинул его на одно плечо и направился к кабинету биологии.

Биологичка больше напоминал надзирателя в местах не столь отдаленных, нежели учителя высшей категории. Ей было около пятидесяти, лицо все давно покрылось морщинами и странными темными пятнышками. Когда она в очередной раз орала на нас, то изо рта вылетали капельки слюны, а желтоватые зубы с потемневшей эмалью то и дело угрожающе клацали.

Я никогда не сидел на уроках ближе третьей парты: меня пугала близость любых учителей, да и за вторыми и первыми обычно восседали девчонки-отличницы, лихо сносившие все учительские претензии.