Саша Мельцер – Сквозь окно моего подъезда (страница 2)

– На связи буду, – я вырвал ткань из ее пальцев. – Не трогай.

Она не стала спорить. Бабуленция никогда не спорила – ни со мной, ни с дедом, ни с батей, пока он еще жил с нами. Она существовала, как фикус – никому не мешала, никого не колола и даже особо прихотливой в заботе не была.

Октябрь в Москве не радовал теплом: я уже носил осеннюю куртку, а бабуленция заставляла меня кутаться в шарф, но сейчас я его принципиально оставил дома. Я натянул старую отцовскую демисезонку больше меня размера на два, застегнулся под самый подбородок и накинул на голову черный капюшон от толстовки. Давно не стриженные и уже отросшие кудряшки упали на глаза, доставая почти до носа. Но я видел все, пусть и через завесу волос.

Подъезд встретил меня сыростью и запахом табака – опять сосед сверху смолил свои самокрутки на лестничном пролете между третьим и четвертым. По всему подъезду висели таблички «Курение запрещено, штраф 1500 рублей» и сноска на законодательство, которую я так ни разу и не прочитал. Решив, что все равно все спихнут на соседа, я подошел к подъездному деревянному окну с облупившейся краской и распахнул его. Мы жили на втором этаже, почти над подъездным козырьком, и с улицы меня б никто толком не разглядел.

Помятая пачка LM, стащенная у деда из рабочей куртки, потеплела в кармане. Я вытащил ее аккуратно, даже не зная, сколько там лежит сигарет, и сердце радостно затрепетало, когда я открыл ее – почти полная! Достав одну, я нашел в другом кармане коробок спичек с кухни.

«От тебя пахнет сигаретами!» – говорила бабуленция.

«Тебе мерещится, – уверял я ее с каменным лицом. – Это дедовский пуховик провонял, че заливаешь-то?»

Не знаю, верила бабуленция мне или нет, но почти сразу отставала, уходя в комнату вместе со своими дурацкими вопросами.

Чиркнув спичкой, я быстро поднес тонкое древко к сигарете, и кончик той опалился пламенем. Первая затяжка вызвала уже привычный, раздиравший легкие кашель, но я даже внимания не обратил. Придержался за косяк, откашлялся и сплюнул слюну прямо на подоконник. На облупившейся краске сразу расползлось пятно.

– Бляха, – хмыкнул я, а потом рассмеялся и сплюнул еще раз, попав точно рядышком.

Сигарета тлела в пальцах, и я снова затянулся, воровато оглядываясь. Но в подъезде стояла тишина такая, будто все соседи вымерли, и даже телевизор противной бабки из сорок пятой не работал. Лампочка, почти перегоревшая, мигала на нашей лестничной клетке, и свет исходил только с третьего этажа. Я стоял между, затягиваясь сигаретой в очередной раз, и только после пары тяжек сподобился открыть форточку. Весь подъезд уже провонял. Докурив, я подошел к табличке с надписью про штраф в полторы тыщи и затушил сигарету прям об нее. Файлик, в котором она висела, тут же оплавился, и к вони от сигарет добавился противных запах сожженного пластика.

– Так им, суки, – довольно растянув улыбку на все лицо, выпалил я. – Делаю, что хочу.

Раздался щелчок открываемой квартиры – судя по звукам, этаже на пятом. Я быстро ломанулся вниз, перепрыгивая через ступеньку и шурша объемным, старым отцовским пуховиком.

– Опять навоняли, ироды! – услышал я восклицание, но даже и не думал останавливаться, толкая со всей дури тяжеленную подъездную дверь и выскакивая на октябрьский воздух.

Я жил в Северном Чертаново. Так себе райончик, пусть и был построен в СССР как образцово-показательный. Старые дома в третьем десятилетии двадцать первого века казались совсем угрюмыми, дряхлые оконные рамы скрипели, когда разевали пасти навстречу свежему воздуху. Наш девятиэтажный дом ничем не отличался от сотни других: он был таким же громоздким, нависавшим над головой и почти заслонявшим небо, если смотреть вверх. Монументальная старина, которая уже обрыдла всем. Но куда бежать?

Подъезд за мной захлопнулся, а на улице уже и правда смеркалось. Небо затягивалось темным, вечерело, и вдалеке на горизонте растягивался закат. В сравнении с утром значительно похолодало, и я поежился. Под объемной курткой побежали мурашки, и даже толстовка не спасала. Капюшон от толстовки не спасал уши от пробивного, забирающегося под кожу ветра. Я пару раз клацнул зубами, а потом усилием воли заставил себя перестать дрожать. Но мурашки на коже не унимались и добрались уже до тощих коленок, спрятанных за тканью черных джинсов.

Я побрел прочь от дома по узкой тропинке, ведущей прямо к детской площадке. Ее не красили, казалось, тыщу лет: голубая и зеленая краски облупились, дерево качель прогнило, а металл скрипел, когда дети раскачивались сильнее отметки «еле-еле». Сейчас она пустовала – в восемь вечера приличные дети чистили зубы и готовились ко сну. Я прошлепал кроссовками по влажному песку, чувствуя, как сквозь ткань внутрь попадают мелкие песчинки, и плюхнулся на качель. Она жалобно скрипнула подо мной, и задницей я ощутил влажность дерева. Недавно, видать, закончился дождь.

– Царитов! – услышал я.

Голос Валюхи я б узнал из тысячи других подростковых блеяний. Уже сломавшийся, возмужавший и зычный: все Чертаново знало, что Валька Глухарев вышел гулять. Я отбил ему пять, когда он подошел, а тот, в свою очередь, приобнял меня за плечо, хлопнув по спине.

– Ну че за телячьи нежности, – я отпихнул его, но все равно рассмеялся.

Он плюхнулся на соседнюю качель и оттолкнулся ногами от песка.

– Отвали, – Валька вытащил из кармана пачку Петра и достал одну.

– Спалят, – я воровато огляделся, – рискуешь, Валюха, дома запрут. Как тебя потом вызволять? По пожарке, что ли? Я так в прошлый раз куртку подрал, когда Генку доставали.

– Не ссы.

Дым от Валькиной сигареты тут же попал мне в нос, и я чихнул, поморщившись. Свое оно не пахнет, а вот сигареты товарища воняли так, что и у края детской площадки наверняка запашок чувствовался. Валюха курил демонстративно, откровенно, словно желая всему миру рассказать, что он отцовские дешманские сигареты с подоконника спер и внезапно повзрослел. Я наблюдал за ним искоса, а потом не удержался и тоже достал свои LM из кармана.

– Тоже решил рискнуть?

– А хули нет? – хмыкнул я и подкурил.

Окончательно стемнело, и теперь в ночном мраке мелькали только огоньки от сигарет. Я с трудом мог разглядеть Валькино лицо и его светлые, густые волосы. За глаза старшие его Есениным прозвали – за шальную натуру, золотистые вихры и способность красиво болтать с девчонками на подростковых свиданках. Для меня он все равно оставался нелепым Валюхой, которого я знал с самого детства, – мы выросли в одном дворе, а теперь учились в одном классе. Только Глухарев был на год старше: остался на второй год за неуспеваемость по геометрии.

Я оттолкнулся от земли посильнее, и моя качель ускорилась. Валюха тоже решил не отставать, набирал все большую и большую высоту. Жаль, на этой штуковине нельзя было сделать «солнышко»: поперечная палка сверху мешала раскачаться до такой силы. А вот в соседнем дворе мы делали. Правда, пару лет назад, и тогда Генка сломал ключицу. Больше «солнышко» из нас никто не делал.

То ли от никотина, то ли от качелей слегка мутило. Я притормозил, сделав последнюю затяжку, и выкинул сигарету, несмотря на то, что осталась почти половина сигареты. Расстроившись, что лишний раз по глупости перевел дефицитную вещь, я с досады пнул песок, который тут же взмыл небольшим облачком и сразу осыпался обратно.

– Энергетик хочу, – ни с того ни с сего выдал я, покосившись на Валюху. Он понимающе покивал.

– Бабла нет, – оповестил он. – Вообще по нулям. А у тебя?

– Бабуленция давала на карманные, но я вчера в столовке пиццу купил. Неразумная трата, – меня разобрал смех, но я быстро его подавил. – Сопрем?

– Поймают, – засомневался Валюха. – Это еще хуже, чем если тебя курящим застукают.

Я пожал плечами и поднялся с качели, всем своим видом показывая, что если Валька не пойдет со мной, то я пойду в магазин один. Тот еще меньжевался пару минут, а потом вскочил с качели следом за мной. Мы молча пошли по тропинки до ближайшего продуктового. Здесь чем хорошо: инфраструктура развита, со времен-то СССР много воды утекло, вот райончик и разросся. Мелкие магазины с выставочным рядом продуктов были натыканы едва ли не в каждом доме. Мы зашли в один из. Пожилая продавщица – сухая женщина лет шестидесяти – сидела за прилавком. Плюс этого магазина я нашел в том, что он был объемным. Ряды стеллажей с продуктами, холодильнички для молока и морозилки для давно замороженного мяска, наверняка пропахшего тухлым, если его разморозить.

– Там, – я незаметно ткнул рукой в один из рядов. – Тебе какой?

– Без разницы, – одними губами шепнул побледневший Валька. – Я тут подожду.

– Ссыкло, – я хмыкнул и двинулся между рядов. Объемная куртка шелестела громче моих шагов, но в ней был плюс: можно было незаметно спрятать пару банок и вынести. Металлоискателей на входе все равно не было.

Я нашел ряд с энергетиками. Черные банки с цветастыми буквами стояли дружно в ряд, и я мало отличал один от другого. Взял Burn – видел недавно рекламу по телевизору – да побольше, пол-литра объемом. Они утонули в недрах куртки, а одна даже поместилась в просторный карман толстовки. Стараясь не греметь и сохранять невозмутимое выражение лица, я вышел из ряда стеллажей. Продавщица смерила меня недоверчивым взглядом и начала медленно подниматься из-за прилавка. Охранник и не думал напрягаться: он решал кроссворд, сидя на стульчике у самых дверей магазина. А поначалу я его даже не заметил – видать, отлучался по особо важным делам.