Саша Кей – Игра на инстинктах (страница 52)

Сейчас, допустим, ничего не заметно, а через три-четыре месяца будет видно. И мы соседи, столкновения неизбежны. Блин, я ведь буду видеть их с ребенком. Не хочу.

Так, у меня где-то на почте валялось приглашение на какие-то съемки, и еще мастер-класс от известного кондитера.

Похоже, это знак согласиться.

Будет чем занять голову, чтобы не страдать. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Достаю телефон и роюсь в почте. Первым идет мастер-класс в Питере, еще успеваю записаться и купить билет на самолет, а съемки начинаются через неделю после. В промежутке можно поторчать где-нибудь в санатории. Мне не повредит.

Роняя соленые слезы на экран, я отписываюсь организаторам, что я созрела принять участие в съемках.

Ну все. Вроде все решения приняты.

К маме сейчас поеду, чтобы вечером не сидеть возле стены и не прислушиваться, чем занимаются эти двое. Даже если они кроватку выбирать будут, мне все равно не понравится.

На секунду я представляю, как Татьяна ходит по квартире Артемьева, обустраивается, трогает мои вещи, избавляется от них, и так мне становится противно.

Нет, я сама заберу свое барахло. Флакончики, баночки можно было бы и оставить, но там остался мой любимый страшный халат, книга, которую мне Сашка давала, и косметичка.

В каком-то отупении я снимаю с крючка шоппер, роюсь на полке в поисках ключей от квартиры Демида и иду за своими вещами.

Внутренне я все еще удивляюсь, что меня не накрыло истерикой. Сама ситуация кошмарна, но еще больше задевает, что все это происходит за моей спиной. А я до сих пор не реву. Наверное, в один день слишком много потрясений. Беременность, Артемьев…

Увы, я оказываюсь вовсе не такой стойкой.

Стоит мне зайти к Демиду домой, как я взглядом натыкаюсь на тот самый чемодан, и меня прорывает слезы текут и текут.

Всхлипывая, я брожу по комнатам и собираю свое шмотье.

На кухне вижу свою кружку и такое зло меня берет, что мне хочется ее расколотить, чтобы Осинская из нее пила. Но я сдерживаюсь. Это как-то уж совсем мелко.

А вот что с ключами делать?

Не бросать же в почтовый ящик?

Ладно, через Стаха передам перед отъездом в Питер.

Закидываю на плечо лямки раздувшего бока шоппера и, вытирая красный нос рукавом кофты, я в последний раз оглядываюсь в прихожей. Меня должно греть, что я ухожу красиво, без унижений, но почему-то не греет.

Из зеркала на меня смотрит совершенно несчастная зареванная женщина. Хорошо, что Артемьев меня такой не увидит.

Скрежет ключа в замке обрывает мои надежды.

Увидит. Если это, конечно, не Осинская.

Сердце заходится стуком. Я вцепляюсь пальцами в сумку, готовясь к непростому разговору, которого так хотела избежать.

Глава 52. Легче не стало

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть побитой собачонкой и делать независимый вид, но мое зареванное лицо говорит само за себя.

И появившийся в дверях Артемьев сразу напрягается.

— Что? — его глаза требуют немедленного ответа.

Ну, конечно, мы же не любим проблемы.

Козел.

Стоит весь такой, дубленка распахнута, белый свитер оттеняет кожу с остатками летнего загара, стрижка волосок к волоску. Пахнет кедром, морозом и горечью разбитого сердца. Его стеклянные осколки скрипят у меня на зубах, и я не могу вот так сразу ответить Демиду, потому что все еще всхлипываю и икаю.

Красивый мудак.

Кобель. Породистый, призовой.

А я опять как дворняжка.

Уверена, глаза и нос распухли, и на лице красные пятна.

Артемьев, не дождавшись от меня ответа, переводит взгляд на чемодан, рядом с которым я стою, потом на набитый моим барахлом баул, висящий у меня на плече.

Нахмуренный лоб его разглаживается.

— Та-а-ак, — со звоном бросая ключи на полку, тянет Демид. — Кажется, я понял.

И в эту секунду мне нестерпимо хочется выцарапать ему глаза.

Интонации в его голосе, как бы, намекают, что я истеричка и устраиваю проблему из ничего. Я его за это ненавижу.

Не желая, чтобы он и дальше разглядывал меня в настолько непрезентабельном виде, я опускаю лицо, занавешиваясь волосами, и иду к входной двери, но Артемьев останавливает меня у порога и не дает его обойти.

— Пропусти меня, пожалуйста, — надтреснуто прошу я, готовая разреветься по новой из-за любой мелочи. Он слишком по-родному пахнет, слишком привычно кладет мне руку на плечо.

— Фрося, кажется, нам надо поговорить, — со вздохом выдает Демид.

Я вскидываюсь:

— Раньше надо было говорить!

Видимо, выгляжу я все-таки неприглядно, потому что щека Артемьева дергается, когда он смотрит на заплаканную меня.

— Возможно, — соглашается он, разбивая мне сердце. — Но поговорим сейчас.

И, демонстративно заперев дверь, снимает ботинки и пытается развернуть меня в сторону гостиной.

— Я сейчас не хочу разговаривать. Можешь, ты это понять?

— Могу, но поговорить нужно.

— Так все, — вытираю я опять рукавом нос, наплевав, на то, что это не тот жест, который следует делать при любимом мужчине. Он ведь теперь не мой, а со своей гордостью я как-нибудь договорюсь. — Если ты переживаешь, что будут какие-то проблемы, то не стоит. Мы цивилизованные люди. Я взрослая девочка, соседских пакостей устраивать не буду, Стаху рассказывать тоже ничего не стану… Да открой же дверь!

Я вот-вот снова сорвусь.

И это уже будет крайне унизительно.

— Ты неправа, Фрось, — мрачно отзывается Артемьев. — Проблемы уже начались.

С этими словами он подхватывает меня на руки.

Я чувствую его прикосновения раскаленным железом адской сковородки.

Извиваюсь, дергаюсь, роняю сумку, требую убрать лапы и выпустить меня, но Демид уверенно несет меня вглубь квартиры.

— Что еще тебе от меня надо? Ты же уже нашел себе другую. Я в запасные не гожусь! — стараюсь лягнуть Артемьева, уронившего меня на кровать и теперь старательно меня обездвиживающего. — Нет никаких проблем. Игровое поле свободно!

— Есть проблема, — огрызается Демид. — Игрок номер один решил покинуть сборную.

— А ты, значит, без гарема не можешь, да? — шиплю я ему в лицо. — Так вот я — одиночный фигурист!

— Фрося, да послушай меня! — озверев от моего сопротивления, Артемьев перехватывает мои запястья и заводит руки мне за голову. — Это не то, что ты подумала…

— Отличное начало! — восхищаюсь я. — Главное оригинальное! Только не работает!

— Афродита! — громом прокатывается по спальне, и я на секунду пришибленно замираю. Демид меня так всего один раз называл, когда я довела его до белого каления собачьим поясом.

Я не пугаюсь, скорее, в шоке от того, что товарищ еще чем-то недоволен.

Барин гневаться изволит, блин!