Саша Карин – В ярости и под солью (страница 4)

Они увезли Коку не только от скорости – они увезли его от меня. От плохой компании. От прошлой жизни. От того, кто тянул его на дно. От того, кто был с ним рядом. От слабости и психоза. От меня.

Помню, как за два дня до его отъезда – когда всё было уже решено – мы с Кокой сидели на трибуне, обращённой к гребным каналам в Крылатском. За деревьями выступал тёмный хребет Живописного моста. Когда-то там, наверху, был ресторан, но его давно закрыли. Как и то пафосное место, что какое-то время крутилось на шестидесятом этаже в «Москва-Сити».

Около трёх часов ночи мы – единственные бодрствующие типы на пять километров в округе – устроились на пластиковых сиденьях в последнем ряду. Фоткались и втыкали в панораму ночной Москвы. Это представление было только для нас двоих.

С воды дул сырой ветерок. Тишина и покой… Конечно, если не думать о том, что у Коки в трусах, прямо под яйцами, был спрятан приличный вес (добрых десять грамм), который он обещал достать для своего друга, – тот вот-вот должен был вернуться из Индии и хотел как следует затусить. Кока сказал, что жалеет о том, что они с ним не встретятся. Но в жизни многое идёт не по плану, нам ли не знать.

Вдали, за смотровыми вышками, за цифровым табло и за строительными кранами, крутившимися где-то за Мнёвниковской поймой, виднелись, сверкая неоновыми огнями, набившие оскомину те самые киберпанковые руины «Москва-Сити». С нашей трибуны вся Москва была как на ладони. Привычным движением размяв кристаллы на моём телефоне, Кока ткнул пальцем в монументальное здание где-то вдали:

– Там живёт Надька. Помнишь?

Я кивнул.

– Помню.

Я и правда хорошо её помню. Она из детдома; бывшая проститутка, оканчивает универ и хочет, как и другие, оставить всё позади. Когда-то мы мяукали у неё дома, смотрели «Зачарованных», потому что она настояла. А потом фоткались на её общем балконе. Двадцать какой-то этаж. И нам, наверно, казалось, что всё ещё впереди… Эта Надька по уши влюблена в Коку. И он иногда пользовался этим, звал её к себе, когда был в настроении. С тех пор как его бросила любовь всей жизни, с которой он встречался почти десять лет, Кока иначе относится к женщинам. Я не смею его судить: он строил далеко идущие планы. Вместе они завели пса – Рина. Он остался у Коки. А его любовь живёт с мужиком, который на двадцать лет её старше. Да пошла она на хуй, такая любовь!

– А там, – продолжал Кока, смахивая трубочкой остатки белого порошка с пластиковой карты, – там же Филёвский парк? Точно, отсюда не видно, но там живёт Борька.

– Борька, – подтвердил я. Это тот самый Борька, который был качком и верил в капиталистическую мечту, проданную ему «Бизнес Молодостью». Но период «Великого Гэтсби» рано или поздно подходит к концу. Теперь Борька раздался в боках. Недавно мы виделись с ним у Коки. Тогда я ужрался в дуплину, и Борька сказал, что у меня совершенно нет тормозов. Почему-то это было приятно услышать.

В общем, мы с Кокой просидели на трибуне ещё с полчаса, пока не стало совсем холодно. Это был хороший момент. Под утро, когда мы возвращались в район на такси, Кока держался молодцом и не искал, чего бы сошкурить. Хотел быть таким, как раньше. Пытался остаться человеком. Как и мы все.

А сегодня мы с Жорой выходим из Мещерского парка и прём через Лазенки, это посёлок за станцией Переделкино. Тут, в допотопных пятиэтажках, живут старики; во дворах снимают бельё, а по дорогам рассекают таксисты, выруливая между руин проржавевших советских машин. Мы идём через поле, по пологому склону в сторону железнодорожных путей; отсюда открывается знакомый вид на сияющий крест над резиденцией патриарха Кирилла. Если двинуть дальше на запад, можно выйти к знаменитому Переделкинскому кладбищу, последнему приюту писателей и поэтов; а ещё дальше, прямо за ним, на крутом берегу реки Сетунь, привалившись забором к дороге, каждый раз зазывает меня к себе недавно отреставрированная территория Дома писателей. Как-то, не так давно – в начале весны – мы с Кокой откисали тут в сырых гамаках, подвешенных на деревьях уютной аллеи. Конечно, упоротые – закинулись в туалете прямо на территории – как же без этого. Потом я пытался сыграть «Лунную сонату» на рояле, установленном прямо под окнами главного корпуса, и Кока записал это на видео. Он выложил видос в «Инсту»[1], хотя я и сопротивлялся. Может быть, не хотел, чтобы Соня увидела и всё поняла… Правда, она и так всё понимала. Всё она знала.

Я живу в этом районе с рождения, и ещё до того, как руины Дома писателей облагородили, превратив постсоветскую нищету в модный плейс для миллениалов – с этими гамаками по аллеям, дорогущим кафе в стеклянной галерее и выставкой вездесущего Пепперштейна в главном здании, – я гулял здесь с матерью. Мама, сколько я помню, всегда поддерживала моё желание стать писателем, хоть и с оговоркой: «Нужно получить профессию», – твердила она. Разумная мысль, но я никогда не умел прислушиваться к чужим словам, так что мой вылет с филфака, куда я попал только чудом, на последней волне, был вполне предсказуем. Я не хотел заниматься наукой, зарывшись в архиве.

Прошлым летом я всё же осмелился подать заявку на писательскую резиденцию. Но не особенно удивился, когда мне отказали. Я живу слишком близко к Дому писателей, так что место было логично сохранить для какого-нибудь пробивного таланта из провинции. Хотя отказали мне, как я думаю, даже не поэтому: сейчас настоящего писателя принято определять по правильно оформленному портфолио, вдохновляющему CV и близким политическим взглядам. Характер и стиль? Невыдуманные проблемы? Язык? Засунь-ка всё это в жопу, Саня! Лузеров не берём, писатель – это карьера. Да уж, куда я полез, если мой курикулюм витай, ход моей жизни – это вечный ненаход? Давай-ка дальше витай в облаках, озлобленный инфантильный замкадыш, большая литература разберётся и без тебя!

Между тем заёбанный Жора приземляется под одиноким деревцем. Я весь на нервах, но всё же встаю рядом с ним. Пока я решаю, как бы слить Жорку (я реально собираюсь оставить его прямо тут, под деревцем, – не маленький, разберётся), он спрашивает:

– Какой у нас план?

– Никакой, – говорю. – Мне нужно забежать домой, помыться – и переть в центр. Я встречаюсь с бывшей, я тебе уже говорил.

Жора взрывается:

– Так скажи уже прямо, чего ты от меня хочешь?! Я не могу понять, почему ты всё время хочешь быть вторым?

– О чём ты, нахуй, Жора? Я ничего от тебя не хочу.

Я знаю, что совершаю ошибку: Жорик осуждающе пялит на меня исподлобья. Сегодня он прямо-таки закрутился на том, что я зову его по имени. Наверно, это правда дурная привычка, потому что со стороны это выглядит так, будто я говорю с ним, как батя с ребёнком.

– У тебя хитрый ебальник, – обиженно бормочет Жорка. – Хитровыебанный. Скажи уже прямо. Я ни к кому не напрашиваюсь. – И тут же он добавляет: – У твоей бывшей есть подруга? Я бы тебя разрекламировал. Я могу сыграть на контрасте и свалить в нужный момент.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.