Саша Карин – Секция плавания для пьющих в одиночестве (страница 38)
Людей на берегу было немного. На обочине стояло несколько машин. Сгорбленный седой мужчина застыл в каком-то забытье у самой воды и бесцельно смотрел в пространство. На нем были болотного цвета резиновые сапоги, казавшиеся необъяснимо грубыми и печальными. В этом мужчине Мара сразу признал Аниного мужа.
Мара молча подошел к нему, склонился над водой и подарил реке две скромные гвоздики. Они простояли плечом к плечу еще минут сорок и за это время не обменялись и словом. Было уже неважно, знал ли этот мужчина об отношениях между своей женой и молодым художником. Может, он и не подозревал даже, что она была в депрессии, что глушила боль дорогим вином… Теперь все кончено, узел разрублен. Аня, как всегда, самостоятельно приняла решение и не оставила прощальной записки. Она даже ему не позвонила. Наверно, думала, что так будет лучше для всех. Но Мара знал, что в глубине души Аня тоже была эгоисткой. Беспомощная злость кипела у него внутри и не находила выхода.
Потом подъехали еще несколько машин, и на берег высыпала стайка родственников. Вдруг Мара почувствовал себя совершенно чужим. Он вышел на дорогу и побрел по обочине в сторону Живописного моста, где в недоумении застыли строительные краны.
Ани больше нет. Ничего не осталось от матери. В целом мире у Мары осталась только Лиза. Но и она была так далеко. Да и разве она могла ему помочь? Нет, он не станет впутывать ее во все это. У нее полно собственных проблем. Лиза казалась ему хрупкой елочной игрушкой – дотронься, и разобьешь. В конце концов, есть вещи, с которыми человек должен справляться в одиночестве.
Получив первую зарплату, Мара уволился с работы, закупился пакетами дешевого вина и заперся в своей керамзитобетонной клетке. Он собирался пить в одиночестве до потери памяти. Пить до тех пор, пока глухая боль не уйдет. Или хотя бы до тех пор, пока не кончатся деньги.
18/
Спиной к торжеству
Мара не навестил Лизу на Новый год. Она подозревала, что случилось нечто плохое, хотя и не решалась об этом спросить.
Лиза чувствовала, что с приходом зимы что-то в Маре изменилось, и эта перемена ее пугала. В последнее время их переписка свелась к обмену короткими сообщениями раз в неделю. Он говорил, что у него все в порядке, что он работает, пытается рисовать… Но явно избегал подробностей. Мара не рассказывал ей о своей жизни, и это обижало ее. Разве между ними не существовало негласное обещание, что они должны делиться друг с другом самым личным и сокровенным?
Мара закрылся от нее, она это ясно ощущала. И как ни пыталась она напомнить ему о данном обещании, он оставался холоден и немногословен. Значит, этот Новый год ей придется встретить в одиночестве. Впрочем, к этому она уже была внутренне готова.
Лиза вообще не любила семейные праздники, даже в детстве. А первый Новый год после похорон Вани был одним из самых ужасных дней в ее жизни. Отчасти потому, что заранее приготовленные для брата подарки больше некому было дарить. Тогда, два года назад, вместе с мамой они связали для Вани шапочку с помпоном. А еще Лиза приберегла для брата коробку с коллекционным изданием очень кровавой хоррор-игры для приставки, которую она целый месяц прятала от родителей… Но в начале декабря 2015-го случилось то, что случилось: Вани не стало.
А когда не стало Вани, из этого праздника окончательно исчезло все волшебство. Даже хуже: от него повеяло чем-то жутким и противоестественным. Последние два года их семья не отмечала Новый год. Все свелось к механическому обмену подарками, да и то по привычке. И Лизу это вполне устраивало. Какой смысл в елке и гирляндах без искренней радости ее младшего брата?
Но здесь, в санатории, для Лизы было невозможно полностью избежать торжества. Она знала об этом, потому что вот уже две недели пациенты только и говорили, что об этом никчемном празднике. В очереди на процедуры, в столовой и перед дверьми кабинетов лечащих врачей шептались: а какое будет меню? а урежут ли тихий час? а пригласят ли аниматора? И всё в таком духе. Санаторий захлестнуло ожидание праздника. А Лиза не могла понять: неужели им всем правда так не терпится усесться за праздничный стол? Отчего им так хочется притворяться счастливыми? А самое главное – почему они всерьез говорят об этих бестолковых приготовлениях? От всех этих скучных людей и от их тоскливых разговоров о еде Лиза быстро устала. И все чаще в эти предпраздничные дни она стала навещать Молохова.
Вечером тридцать первого декабря – к почти всеобщей радости – в санаторской столовой действительно устроили праздничный ужин. На столы поставили по свечке и постелили пестрые скатерти. В зале притушили свет, и среди одиноких тусклых огоньков вскоре покатились тележки подавальщиц, раскрашенных по-праздничному провинциально: ярко-красные губы, нездорового цвета румяна на щеках и густые зеленые мазки на веках. В этой полутьме женщины показались Лизе похожими на средневековых японских воинов, идущих в атаку в масках демонов. Потом они и вовсе слились у нее перед глазами в одно яркое мутное пятно, в многоликую и бесформенную боевую машину, гремевшую железом тележек и лязгавшую столовыми приборами.
Подали жареную курицу, салаты с обезжиренным майонезом и даже по бокалу «Советского шампанского» на пациента. А потом отодвинули столы и объявили танцы. Пенсионеры и дети-инвалиды весело заковыляли в центр зала. Там, на скромной табуретке, уже сидел старичок-аккордеонист и меланхолично наигрывал смутно знакомые романсы.
Лиза решила, что не сможет выдержать больше ни минуты этого абсурда. Она сгребла остатки еды в салфетку, встала из-за стола и незаметно вышла на улицу.
Ночь была морозная и тихая. Только за спиной, из столовой, раздавались приглушенная мелодия аккордеона, хлопки, взвизгивания старух и удары костылей по полу.
Снег приятно захрустел у Лизы под ногами, когда она обошла лестницу, чтобы покормить котенка. Тот не заставил себя долго ждать и почти сразу выбежал на ее зов. Принявшись за еду, он все же то и дело отрывал нос от грязного блюдца и мурлыкал, посматривая на Лизу. Даже во время кормежки котенок разрешал ей себя гладить.
– Кто у меня любит пожрать? Кто этот пушистый дурачок? – ласково говорила Лиза.
Перед входом в аллею стоял Молохов. Лиза не сразу заметила его фигуру, выраставшую из земли в том месте, где свет, лившийся из окон столовой, сталкивался с темнотой внутреннего двора.
– Устала от праздника? – спросил Молохов.
Лиза оглянулась.
– Вы меня напугали.
Молохов с улыбкой приблизился к ней. В уголке его рта горел размытый огонек сигареты.
– Не знала, что вы курите, – сказала Лиза.
– Не курю. Позволяю себе только одну сигарету в год. Что поделать, не могу отказать себе в маленьком удовольствии.
Врач протянул Лизе пачку. Она достала сигарету, и Молохов помог ей прикурить.
– Ровно одну – в год? – удивленно спросила Лиза.
Молохов кивнул.
– Да. Не больше, но и не меньше. – Он помолчал. – И все же за свою жизнь я выкурил уже столько сигарет, что сбился со счета.
Лиза улыбнулась, приняв это за шутку. С минуту они курили молча.
Вскоре в столовой стихли музыка и голоса пациентов. Наверно, внутри включили телевизор. Послышался бой курантов.
– Загадай желание, Лиза, – шепнул Молохов.
Она не стала возражать. Если уж сам Молохов позволяет себе слабость, так почему бы и ей раз в год не помечтать?
С последним ударом часов Лиза закрыла глаза и проговорила у себя в голове: «Не отпускай меня, Мара».
А потом она открыла глаза.
– Вот видишь, совсем не больно, – сказал Молохов с улыбкой. – С Новым годом, Лиза.
В столовой заиграл гимн, и ночь снова наполнилась хриплым смехом, звоном посуды и голосами. И тут же исчезло то слабое и обманчивое ощущение волшебства.
На второй день после праздника Лизу навестил отец. Привез подарки: носки, шерстяной шарф и пакет мандаринов.
– Мама приехать не смогла, – сказал он сразу после того, как достал вещи из машины. – Уехала со своей компанией на обучение в Карелию.
– На обучение? – Лиза улыбнулась. – Пап, она же продает косметику.
Отец не улыбнулся.
– Ну, говорит, что не хочет упускать такой шанс. Их компания арендует дом на праздники. Если все пройдет удачно, она повысит уровень лидера по красоте. Что бы это ни значило… – Он помолчал. – Обещала навестить тебя на Рождество.
– Понятно, – протянула Лиза. – У вас все хорошо?
– Ничего. Как обычно.
«Значит, ничего хорошего», – подумала Лиза.
Хотя отец решил остаться на ночь, в номере они почти не разговаривали. Продукты он привез с собой: брусничный сок, салат с кедровыми орехами и какой-то фермерский творог с запашком. Сидя на кровати, Лиза внимательно наблюдала за тем, как отец неторопливо открывает пластиковые контейнеры. Он как будто не обращал внимания на фотографию Вани в углу стола. Кажется, ни разу на нее и не взглянул.
Закончив есть, отец включил телевизор и долго – казалось, без всякого увлечения – смотрел передачу о здоровом питании, попивая брусничный сок.
– Папа, ты меня хоть немного любишь? – тихо спросила Лиза.
– Конечно, люблю, – ответил он, не обернувшись.
К вечеру поднялась метель. И как будто из-за воя ветра за окном отец прибавил громкость на пульте.
На ночь он устроился на второй кровати. Прежде на ней спал Мара, а еще раньше – съехавшая в октябре соседка. Но почему-то именно присутствие отца в номере показалось Лизе особенно странным: его тяжелая фигура в пижаме, волосатые руки, усердно натиравшие мешки под глазами маминым кремом для лица… Она так часто видела его во сне, но теперь как будто не могла его узнать. «Он потолстел», – подумала Лиза. Само по себе это не показалось ей печальным. Печально было то, что они стали видеться настолько редко, что при каждой встрече Лиза отчетливо замечала, как сильно он изменился. Должно быть, ему тоже приходилось мириться с переменами в облике Лизы. И это смущало их обоих.