Саша Карин – Секция плавания для пьющих в одиночестве (страница 11)

– Не жалей себя, Лиза, никогда нельзя себя жалеть, – сказал Молохов после молчания. – Стоит только начать, один раз себе уступить, и счастье навсегда тебя покинет.

Лиза подумала: если бы он только мог знать, что она не имеет права даже помечтать о счастье… Она уже собиралась возразить, когда Молохов посмотрел на нее и улыбнулся, качнув головой, словно прочитал застывшую у нее на губах невысказанную мысль.

– Разве ты считаешь, что не заслуживаешь счастья? Конечно, тебе сейчас кажется, что это слишком сильное слово, ведь ты хоть и из другого поколения, но все-таки русский человек, и для тебя слово «счастье», конечно, звучит как нечто недостижимое, даже как нечто запретное, я прав? Тогда я тебе объясню. Под счастьем я подразумеваю общую значимость жизни; если точнее, значимость каждого прожитого дня. День, прожитый хотя бы без капли счастья, прожит напрасно. Значит, за счастье стоит бороться. Надеюсь, с этим ты спорить не станешь?

Лиза неуверенно кивнула. Она приняла за добрый знак, что разговор ушел как бы в другое русло и сказанное Молоховым лично ее не касалось. Она даже подняла на него глаза, предчувствуя, что упреков больше не будет.

– Счастье доступно каждому человеку, – продолжал Молохов, оставляя небольшую паузу после каждого слова, будто бы давая словам отзвучать; он уже отошел от окна и присел на край стола, – даже более того, счастье само стремится к человеку… – Молохов на мгновение задумался. – Счастье стремится к человеку, как река стремится впасть в море. Но все же оно требует постоянной борьбы, преодоления себя; в общем, быть счастливым человеком – значит ощущать себя человеком полноценным, уверенным в собственных силах, точно знающим свои координаты в мире. Понимаешь, к чему я веду? Я знаю, ты сейчас скажешь, что счастье не для тебя. Ты любишь гулять одна, размышлять…

Лиза поежилась и неожиданно для себя осмелилась его перебить:

– Счастье не для меня. Это верно. У меня такое чувство, что для меня оно недостижимо. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что мне нужно как-то выстрадать очередной день. Скажите, зачем вообще тогда жить?

Молохов вдруг замолчал – видимо, этот вопрос на секунду сбил его с толку; он ответил не сразу и, как показалось Лизе, уклончиво:

– Ну, за всю свою практику я еще не встречал человека, которому бы удалось прожить жизнь без капли страдания. В конце концов, в нем мы рождаемся и умираем. Не узнав настоящей боли, невозможно стать в полной мере счастливым. Просто не забывай о том, что пациент – это не только тот, кто страдает, но и тот, кто терпит. Вот ты спрашиваешь: «Зачем тогда жить?» А это опасный вопрос, Лиза. Избавляйся от подобных мыслей.

– То есть вы говорите, что жить нужно только ради счастья? – спросила Лиза. – Но мы же не… кролики! Не все же могут позволить себе быть счастливыми.

– Интересно, и кому же, по-твоему, счастье не позволено?

– Ну, например… – Лиза задумалась. – Например, серийным маньякам, насильникам, работникам зоопарков…

Молохов рассмеялся.

– Интересная мысль, Лиза, очень оригинальная. Но даже если так, разве к тебе это относится? Твоя жизнь только начинается, и я сильно сомневаюсь, что ты успела стать серийным маньяком. Пойми: стоит отказаться от постоянной борьбы, стоит накрыться одеялом и начать жалеть себя – и все уже потеряно, все кончено! – Молохов отвернулся, провел ладонью по волосам как будто для того, чтобы немного себя успокоить, и добавил: – Жизнь несчастного человека – это как бы пунктир в пустоте. Поэтому жить и правда нужно только ради счастья.

Лиза задумалась – не столько над словами Молохова, сколько над его убедительной, как будто гипнотизирующей манерой речи. Сквозь шторы внутрь больше не проникал даже отголосок тусклого света, и в кабинете стало совсем мрачно. Туча за окном покрыла уже все небо, и в тишине послеобеденного санаторского сна было слышно, как во дворе пошел дождь. На столе стояла лампа, но ни Молохов, ни Лиза, оба погруженные в собственные мысли, не догадались ее включить.

– Может быть, вы и правы, – пробормотала Лиза, – но я не могу заставить себя бороться. Для этого я, кажется, слишком слаба. По крайней мере, не так сразу. Мне нужно время, чтобы кое-что забыть, кое-что ужасное. Есть нечто плохое, оно давно меня преследует, и я знаю, что, пока от этого не избавлюсь, просто не смогу идти дальше. – Лиза помолчала. – Простите, если вам нагрубила, я этого не хотела.

Молохов с явным недовольством махнул рукой, как бы говоря, что не хочет ничего слышать.

– Что ж, ладно, во всяком случае, время у нас есть, – сказал он после паузы. – И все-таки меня беспокоит твое отношение к лечению… Но я знаю, как мы с тобой поступим: начиная с сегодняшнего дня ты постараешься приложить все силы, – на этом слове Молохов сделал акцент, – все силы, чтобы стать самым ответственным моим пациентом – хотя бы, скажем, на месяц. Будешь слушаться моих советов, возобновишь прием лекарств, не будешь увиливать от процедур; в конце концов, начнешь приходить ко мне на прием с улыбкой. А то на тебя посмотришь – как будто из концлагеря сбежала. – Молохов положил тяжелые руки Лизе на плечи. – Что скажешь? Ты далеко не безнадежный случай, что бы ты там о себе ни навыдумывала. Дай мне время, и поймешь, что была неправа. И уж тогда, поверь мне, сама увидишь прогресс.

Лиза неуверенно покачала головой.

– Вот и договорились, – сказал Молохов; он уже не смотрел на нее. – Кстати, я часто вижу тебя с книгой. Что мы сейчас читаем?

– «Волшебную гору», перечитываю «Волшебную гору», – быстро ответила Лиза и почему-то покраснела. Когда она подняла глаза, Молохов все еще стоял слишком близко, и она заволновалась.

– Это хорошо, – сказал Молохов, улыбнувшись. – В юности я тоже любил Томаса Манна. Великая проза – хорошее лекарство для души.

Он медленно обошел вокруг ее стула – наверно, чтобы осмотреть Лизу со всех сторон. И снова остановился всего в шаге от нее.

– Но, надеюсь, ты понимаешь, что замыкаться в себе – это не выход. – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Ты особенная, это правда. И к твой проблеме нужен особый подход. Обещаю, что теперь займусь тобой всерьез, но пусть это тебя не пугает. Я не собираюсь лишать тебя привычных маленьких радостей. Например, эти твои прогулки – хороший инструмент для выздоровления, если знать им меру. Гуляй себе на здоровье, если тебе нравится, только не в неустановленное время. Скажем, перед обедом, как раз нагуляешь аппетит. Места тут красивые, свежий воздух… Может быть, и я как-нибудь выгадаю часок с тобой прогуляться, вместе выберем тебе живописный маршрут.

Сказав это, он коснулся ее подбородка. Лиза вздрогнула, приподнялась на стуле, словно ее потянули к потолку какие-то невидимые силы, и неуверенно взглянула на Молохова, на его кустистые брови, на выдающийся, как обломок скалы, нос.

– Не понимаю, – сказала она. – Не понимаю, как мои прогулки помогут мне поправиться.

Они замерли на несколько секунд; потом Молохов убрал руку с ее подбородка.

– Сколько тебе лет, восемнадцать?

Он, конечно, знал ее возраст, ведь ее карта столько раз лежала у него на столе, но ему, вероятно, захотелось услышать, как она сама назовет это скромное число.

– Девятнадцать, – сказала Лиза невнятно и опустила глаза.

– Девятнадцать, – как будто подтвердил Молохов и рассмеялся. – Мне бы сейчас мои девятнадцать лет!

Они помолчали. За окном шел дождь; капли тоскливо застучали по козырьку. Когда молчание слишком затянулось и стало неприятным, Молохов посмотрел на часы.

– Ну, кажется, я тебя уже утомил. Вот мы заболтались, а я снова опоздал на обед. Пойдем вместе, провожу тебя до столовой, может, оставили мне что-нибудь.

Лиза попыталась возразить, но Молохов уже накинул ей на плечи свой халат.

– Не отказывай старику. К тому же сегодня обещали грозу, а у меня где-то был зонт.

Выходя, Лиза не удержалась и, прищурившись, снова взглянула на стол, как будто хотела удостовериться, что на нем все еще лежит стопка выпиленных из фанеры рамок. Молохов поймал ее взгляд и усмехнулся:

– Всё лучше, чем пить в одиночестве.

Лиза притворилась, что сказанное ее не удивило. Но про себя она подумала: «Неужели он в чем-то меня подозревает? Или он просто сказал первое, что пришло в голову?»

Пока они шли по галерее, за окном начался настоящий ливень. На последней ступеньке под козырьком медицинского корпуса Молохов прижал Лизу к себе и распахнул зонт. Санитарки, курившие у дверей, разом замолчали и уставились на них. Лиза отвернулась, ей стало неловко.

Они пошли по аллее, и капли разбивались у них над головами на атласном куполе зонта. Шли молча. Это молчание было Лизе в тягость, а Молохов как будто его не замечал. Был он все так же грозен и устремлен вперед.

У столовой они попрощались. Молохов вручил ей зонт, и Лиза взяла его, понимая, что Молохов не примет отказа.

– Ну, беги, может, и не промокнешь, – с усмешкой сказал Молохов, а потом добавил: – Подумай о нашем разговоре и не забывай: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Он сказал это, конечно, в шутку, но у Лизы похолодело внутри. Она едва заметно кивнула, развернулась и быстрым шагом пошла через двор. В воздухе громыхнуло. Начиналась гроза, и где-то вдалеке сверкнула молния.

У дверей жилого корпуса зонт вырвало у нее из рук – смятый, изуродованный, он полетел по аллее, подгоняемый неистовым порывом ветра. Лиза проводила его взглядом, потом прислонилась спиной к стене под козырьком, медленно сползла вниз и заплакала.