Саша Карин – Питер в огне (страница 1)

Саша Карин

Питер в огне

1.

Вот он я, придавленный грузом развалившихся отношений, дедлайнов и долгов по трем кредиткам, бегу из тонущей в дождях Москвы в пышущий жаром Питер. Вместо того чтобы устраиваться в жизни, налаживать карьеру и, как полагается взрослому тридцатилетнему человеку, разгребать свалившиеся проблемы, я просто махнул на все рукой, словил дух авантюризма и решил вписаться в питерскую секту. То есть, вообще говоря, поступил именно так, как и полагается поступать писателю-неудачнику в так называемом творческом кризисе.

В июне Москва тонула в дожде: затопило несколько станций метро. И я подумал: «Нахуй Москву!» Мой отъезд был спонтанным, а будущее не вселяло особых надежд – и это еще слабо сказано. Ехал я практически в никуда. После покупки билета до СПБ у меня на карте оставалось три тысячи рублей – ровно столько, как мне сказали, стоило койко-место в коммуне на неделю. Вот только где было это койко-место? Адрес мне не сообщили, решили сделать сюрприз. Впрочем, меня уже мало что волновало: я просто поддался порыву куда-то съебаться и присмотрел для жилья, не скрою, самый романтичный, хотя и не самый надежный вариант.

В последние месяцы вокруг меня, среди определенного сорта знакомых, ходили слухи о недавно «развалившейся» «Башне» – овеянной флером тайны и культа московской коммуне. Перессорившиеся жители «Башни» разделились на два противоборствующих лагеря, и часть съехавших оттуда ребят основала новый «коливинг» в Питере. Инстинкт подсказывал, что это мой шанс на время сбежать из Москвы, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

Я написал к ним в паблик, признался, что хочу пожить в квартире с высокими потолками в центре за четыреста рублей в день. И мне просто ответили: «Приезжай знакомиться». И вот я, толком не получив никаких обещаний, взял и поехал. «Инфантильно», – скажете вы. «Авантюрно», – поправлю вас я.

Оставаться в Москве я в любом случае больше не мог, иначе сошел бы с ума или нарвался на серьезные проблемы с законом (долгая и малоприятная история с моей бывшей). Так что выбирая между зазывавшей меня дуркой, маячившей тюремной камерой и питерской коммуной я, не задумываясь, выбрал последнее. И, забегая вперед, должен признаться, что ни разу об этом не пожалел. Питерское лето 2023 года, пожалуй, уже навсегда останется для меня самым безумным временем в жизни. Нет, правда, такой джекпот срывают лишь раз.

Я мечтал о встряске и приключениях, но то, что я получил… Словом, это было за рамками моих самых смелых фантазий! В Питере мне предстояло крутить сахарную вату и воровать старушечьи шмотки на «Уделке». Сбивать короны с голов охуевших от внимания БДСМ-доминатрикс и не менее охуевших смазливых фотографов. Зацепить прямо-таки неприличное количество девчонок и по моей романтичной прихоти слить всех, кроме одной. Мне предстояло полночи тереться о намокшую вебкамщицу спустя два часа после знакомства… и ходить в гей-бар с блестками на лице. Еще – спать с незнакомым мужиком в палатке на берегу Балтийского моря…

Я перетаскаю дохулион шкафов на четвертый этаж. И спущу одну ванну с землей и сигаретным пеплом с седьмого этажа. Я буду бегать от ментов и встречать закаты на крышах. Перелезу ночью через забор Таврического сада. Перелезу ночью через забор на технофест. Перелезу ночью через забор кладбища… (Вообще, тем летом мне предстояло перелезть через какое-то немыслимое количество заборов.) Наконец, я стану самопровозглашенной «модной оппозицией». И буду резать арбузы. Очень много арбузов. Еще – собирать фригу по помойкам и познавать дзен. Потом брезговать собирать еду по помойкам и насаждать в анархопримивитивистской коммуне капитализм. Всего так сразу и не вспомнишь. Ах да, еще этим жарким летом меня чуть не ебнули крутые тверские ребята! И я чуть не присел в незнакомом городе на неопределенным срок.

Но весь этот треш станет, как ни странно, только фоном к самому главному. Ведь в Питере мне предстояло найти свое племя. Людей. Я прибился к ним, злобный, заносчивый и охуевший, дав себе чуть поспешный зарок ни к кому не привязываться. Но получилось как получилось. Невозможно пронестись по чужому городу ураганом и с самодовольной ухмылкой съебаться в закат. Конечно, тяжеловато быть объективным, когда живешь под одной крышей в счастливой нищете с пятнадцатью, а то и с двадцатью долбоебами, такими же, как и ты сам: художниками, музыкантами, философами и ворами… Ты, так сказать, пребываешь в моменте: вы сретесь в очереди в душ, или из-за оставленных кем-то в стиралке вещей, или из-за украденного одеяла… Но ссоры по пустякам, сплетни за спиной, бытовые проблемы, надуманные обиды и сиюминутная боль – все забывается, отходит на второй план. И ты начинаешь скучать по своим родным долбоебам. Потому что в самом конце, когда осядет пыль мелких претензий, останется только трезвое и настоящее. Может быть, теплая грусть от нахлынувших воспоминаний – даже не о тусовках на Невском, даже не об очередной поездке в автозаке, – но о друзьях, которых ты нашел на расписанной красками кухне, в квартире под номером 21.

Дауншифтинг в Питере сделал меня другим человеком. Заставил меня, пусть немного, но повзрослеть. Невской пуле не суждено было пройти навылет, ей суждено было попасть прямо в сердце и остаться в нем навсегда. Но обо всем по порядку. Пусть перед глазами у вас будут две картинки: Саша «до» и Саша «после». Для сравнения. Так обычно делают в серьезных романах: я имею в виду начинают историю с самого начала.

2.

Итак, помню последние часы перед отъездом из Москвы. Весь на нервах я допивал вторую банку пива и кидал мятые вещи в спортивную сумку. Представьте унылого Сашку «до» – с дрожащими руками, обросшего, опустившегося, злого и несчастного. Девушка, с которой я провстречался шесть лет, меня бросила – и, кстати, как я теперь думаю, правильно сделала. Друзья не пишут и не звонят. Денег нет. За открытыми нараспашку окнами моей квартиры торчат вечные, порядком поднадоевшие московские многоэтажки. Ряд пивных банок выстроился вдоль подоконника, некоторые из этих банок, большинство, заполнены до краев сигаретным пеплом.

Весь вечер перед отъездом в «телеге» мне написывали знакомые: накануне со мной случился нервный срыв, во время которого я подпалил Соне (моей бывшей) входную дверь в квартиру. Через мою мать Соня сообщила, что она уже вызвала полицию и будет писать на меня заявление. Да, по факту в начале лета я был стремительно катящимся вниз долбоебом. Дальше, как я уже сказал, меня ждали либо дурка, либо тюрьма.

Спасение мерещилось в срочном побеге. И вот я, наскоро побросав вещи, вваливаюсь в поезд в самый последний момент. Горящие московские двери захлопываются прямо за моей спиной. Поезд трогается.

Я съебал из Москвы седьмого июля, в ночь на Ивана Купала. Забив на всех и вся, прыгнул через костер прямо в питерское болото! Так отступающие солдаты оставляют за собой спаленные города. Что же было у меня позади? Хикканские будни, во время которых я пытался что-нибудь написать. Бессмысленные подработки, сорванные дедлайны по статьям, которые я периодически вымучивал для одного журнала. Сомнительные знакомые. Ссоры и недомолвки с бывшей. Сорванные планы на совместную жизнь. Сравнительно хорошие тексты и ужасные тексты. Но в целом позади у меня не было ничего. А что впереди? Впереди мне мерещилась нелепая авантюра, заслуженный отпуск от погони за одобрением этой обманчивой кровососущей суки – Литературы. В Москве я сгорел как человек и как автор: я устал подстраиваться и притворяться и теперь хотел просто жить. И вот, ворочаясь на верхней полке в душном плацкартном вагоне, я предвкушал разводы мостов, питерские крыши, бессонные ночи. И мечущуюся под ногами Неву.

Я планировал (смешное слово в моем тогдашнем состоянии) съездить погостить в коммуне у зумерков где-нибудь на неделю. Максимум – на месяц. Ну да. «Тебе просто нужна перезагрузка. Тебе жизненно необходимо пообщаться с людьми!» Вот как я думал. То же самое говорили мне знакомые. Но не мог же я знать, что в Питере меня ждет полный сброс к заводским настройкам? Нет, Саша «до» никак не мог этого знать.

3.

День приезда – и Питер сразу устраивает мне проверку на прочность. Встречает меня серым утренним небом и мелким дождем. Вывалившись из здания вокзала, я бестолково стою с незажженной сигаретой во рту. Подлое дело сделано – назад дороги нет. Позади только сожженные двери. Когда из-за туч наконец выглянуло солнце, я подхватил сумки и поехал на Васильевский остров – там, во фрипрайс секонд-хенде, мне предстояло «знакомиться» с ребятами из коммуны.

Во дворе-колодце, куда я в ожидании встречи зашел допить энергетик, состоялось мое первое столкновение с питерским аборигеном – бомжом с окровавленным лицом. Он сидел в тени чахлого деревца у мусорных мешков и, закинув ногу на ногу, докуривал сигарету. Я протянул ему банку, и он кинул ее в черный пакет, обвязанный и висевший, как шоппер, на плече. Мы немного поговорили.

– В Москве делать нечего, – заметил бомж с окровавленным лицом. Дикция у него хромала, зато уверенность жестов компенсировала недостаток зубов. – А тут и ментов почти нету. – Он помолчал. – Ты к женщине едешь?