Саша Ино – Письма в пустоту (страница 124)

— Так просто…? Ты не можешь меня простить за такое!!!

— Сказал же, забудь. Ничего не было и точка.

— Но…

— Все! Для меня так… Если хочешь себя терзать лишний раз, то делай это молча, и чтоб я не видел! Но я честно говорю, проблема яйца выеденного не стоит.

— Ты светлый человек, Диего…

— Но я тебя не заслуживаю, — перебил и продолжил за меня ты, конечно же, в шутку, — Да, слышал я уже. Уволь. Ты можешь быть хоть триста раз недостойным моего, как ты говоришь, света, мне все равно. Для меня ты навсегда останешься самым лучшим!

— Какой же ты… Упертый!

— Да. А знаешь почему? Я люблю тебя, и мое чувство придает мне силы. Понял?

— Хм.

— Теперь ты далеко, — недовольно протянул Диего, — Не могу тебя поцеловать.

— Конь… итальянский.

— Нет, трактор.

— Беларусь?

— Ха, шутишь… Мне так приятно, теперь даже легче стоять.

— Ты невозможен.

— Аль, скажи, что ты ко мне чувствуешь?

— Что за вопросы!

— Но мне надо знать. Очень важно.

Что чувствую… я задумался. А ведь я и, правда, не размышлял еще ни разу над этим вопросом. Я, вспоминая Диего-маленького, с замиранием сердца произношу слова любви, но к тебе взрослому, я и понятия не имею, что чувствовать. Да, конечно, в тебе есть мой любимый друг, он растворился в твоем сердце и пророс новой личность. Но ведь прежний Диего изменился, и все что произошло между нами в недавнем прошлом, лишний раз свидетельствует о моей правоте.

Так что же я все-таки чувствую?

Неприязни точно нет. Равнодушие? Не думаю. Когда мы рядом, мое сердце бешено стучит, когда мы дотрагиваемся друг друга я готов расплакаться от нежности твоих прикосновений и от счастья испытывать их на себе. Мне хорошо… И я не мыслю свою жизнь без тебя, ведь только ты на протяжении бесконечно долгих лет моей муки в руках Игнасио оставался путеводной звездой среди мрака и боли. Диего, ты дорог мне.

Похоже, на признание в любви…

— Аль, — ты перебил мои мысли, — Неужели, я настолько тебе безразличен?

— Э… ну… — я понятия не имел, как правильно себя вести, точнее как признаться в любви. В письмах я уже сто раз открывал сердце, но реальность не письма, рожденные моим сознанием, здесь я пасую.

— Раз так… Тогда прости меня… — опечалился ты.

— За что? Я? Тебя? Ты в своем уме?

— Да. Прости, что принудил тебя тогда в поезде… И до того тоже, нагло воспользовался ситуацией!

Принудил? Воспользовался? Не было ничего такого. Только не ты, Диего, к тебе нельзя отнести выдуманные тобой же определения. Ты не виноват… Это все я. Я сам… хотел…

Меня словно прошибло током, я вздрогнул.

Все так и есть, я сам хотел быть любимым тобой, Диего.

— Не смей извиняться, — строго приказал я, — Я не стою твоих сожалений. Ко всему прочему, не вижу твоей вины, я сам… Сам не был против.

— Аль! Это так? Правда? — кажется, ты был взбудоражен и обрадован.

— Я похож на любителя рассказывать басни?

— И вправду. Скажи же почему?

— Хм.

— Аль, умоляю, открой мне тайну своих чувств ко мне!!!

— Диего, я думаю… Я думаю, что я… В общем, мне кажется. Или нет… Я не вполне уверен, но полагаю, что… Что я тебя…

Снова распахнулась тяжелая дверь, обрывая все мои мысли и желание говорить.

В камеру ввалились пять экзекуторов, и я сразу понял, они пришли за одним из нас. Диего… когда я осознал всю глубину моих чувств к тебе, я ни за что не отдам тебя в руки палачей из Акведука. Только не тебя и не твой божественный свет!

— Что притихли, праведники? — с издевкой спросил один из экзекуторов, по всей видимости, главный, так как единственный носил черный брезентовый фартук и такие же высокие сапоги. Остальные были одеты в абсолютно серую робу под цвет фартуков.

— Пошел ты! — сквозь зубы прошипел Диего. Его глаза блеснули во тьме злобой.

Экзекутор отвесил моему другу звонкую пощечину. Я сдвинул брови.

— А что с вами разговаривать? — спросил я.

— Аль, не встревай! — вмешал мой заботливый Диего.

— Смотри-ка, оклемался, разговорился. Неужто обстановка сырой камеры тебе по нраву? — не без удовольствия подхватил тон беседы главарь палачей.

— Да уж лучше в темноте, чтобы не видеть ваши уродливые рожи.

— Аль, что ты делаешь? Не говори с ними! — выпалил ты, Диего, с совершенно испуганным выражением лица. Я-то к темноте уже привык, поэтому мог хорошо тебя видеть, особенно с учетом открытой двери, откуда лился нервозный желтый свет ламп.

— Вот, послушай друга и не нарывайся, — хмыкнул экзекутор.

— Ну, кого берем? — вмешался один из серой массы.

— Да кудрявого, кого же еще!

— Хорошо, — экзекуторы потянулись к моему Диего.

У меня захватило сердце, и я закричал:

— Эй, уроды, может, попробуете связаться с кем-то более сильным? Дайте мне лом, и я вам покажу вашу ничтожность. Ха! Да ваш Акведук настоящая клоака! Слабаки!

Я вложил в свою речь всю насмешливость и злую иронию, на которую только я был способен.

Экзекуторы переглянулись, напряжение повисло в воздухе тугим молчанием.

— Ты чего нарываешься? Жить надоело? — обратился ко мне главный каратель, поглаживая себя по груди в блестящем фартуке.

— Нарываюсь?! Ха! Да вы мрази, чего вас опасаться? Блохи песьи, не больше, — я произносил свою пламенную речь с едкой улыбкой, исключительно ради усиления слов, — И чего вы возомнили себя богами? Как же. Мясники хреновы. Да, вы пыль… И даже Акведук вас презирает. Сидите здесь безвылазно как крысы.

— Рот закрой! — вместе с грубыми словами экзекутора меня ударила рука в перчатке. Щека защипала жаром. Касание оказалось болезненнее обычной пощечины, но это за счет перчатки.

— А ну не бей его, — Диего принялся брыкаться и пихать стражников ногами.

— У! Выскочка! — взъелся ушибленный экзекутор и ударил Диего дубинкой.

— Вот! — вскричал я, — Вот о чем я и говорю! Вы только со связанными людьми тягаетесь, вот на что вас хватает…

— Аль, прекрати их злить! — почти взмолился Диего.

— Я их не боюсь! Чего мне мух жужжащих пугаться?! Разве что их назойливость раздражает.

— Кто здесь муха!? Повтори! — по суровому лицу главного экзекутора можно было догадаться, что чаша его терпения переполнена, а по тяжело опущенным надбровным дугам я понял, что он уже вне себя от ярости.

— Да ты муха! Нет, хуже, ты клоп! — я не унимался, провоцируя его еще сильнее, — Конечно, выбрали самого слабого, и давай его пинать. А вы попробуйте со мной связаться! Что? Кишка тонка? Ага, не каждому по зубам номер один в боевом ранге братства.