Саша Ино – Письма в пустоту (страница 11)

— Расслабься, малыш Рауль, — Сизиф по-отечески подбодрил монаха, — Ты выглядишь, как манекен, так и застыл в ожидании. Неужели, мой воспитанник и твой наставник брат Карлос вырастил тебя скромником? Не поверю, с его-то бойким нравом…

Старейшина задумался о своем.

Рауль молчал, нервно сковыривая кожу с большого пальца возле ногтя.

— Итак, — наконец, очнулся Сизиф, — Я тебя позвал сюда… Наверняка тебе интересно зачем?

Рауль усиленно закивал, от чего его длинная коса спала с плеча вперед, оказываясь на коленях.

— Ладно-ладно, не буду тебя томить. Я, видишь ли, пока толкал свою речь, ловил на себе твой странный просящий взгляд, и у меня сложилось впечатление, что ты хочешь мне что-то сказать. Поскольку ты не отважился сделать это в присутствии братьев, я рискнул предположить, что речь пойдет о чем-то в крайней степени личном. Так вот, что же ты помышлял мне сообщить?

— Э, да ничего такого… — Рауль сконфузился.

— То есть хочешь сказать, что я ошибся? — Сизиф покосился на собеседника.

— Нет, что вы! — тот замахал руками, путаясь в своих волосах, — Ну, я на самом деле думал предложить кое-что, но так… Сущие пустяки! Не хотел вас обременять.

— Конкретнее, пожалуйста! — потребовал старейшина.

Такой тон мог означать только одно — он начинал уставать, а это плохо, хуже и быть не могло. Поэтому Рауль собрался с силами и, набрав в легкие воздуха, выпалил:

— Дело в том, что мой ученик Диего, просится обратно в Россию, помогать брату Альентесу!

— С чего вдруг… — Сизиф запнулся, — Постой-ка, они ведь были лучшими друзьями, пока их не распределили по разным наставникам?

— Да, так и есть. Видите ли, эта встреча всколыхнула в Диего давно забытые чувства и его душа теперь неспокойна.

— Плохо, если окажется, что и Альентес теперь не в форме… А кто позволил им увидеться?

— Жребий, вы сами его придумали, — смущенно пожал плечами Рауль.

— А, ну да, ну да, — протянул Сизиф, — Так, значит, твой Диего рвется в далекую страну к бывшему другу?

— Еще как! Как трактор!

Старейшина улыбнулся.

— И что послужило поводом для столь отчаянного беспокойства?

— Диего ужаснулся тому, во что превратил его товарища брат Игнасио.

— Столь кардинальные перемены? Разве удивительно, что мальчик вырос в мужчину? Изменения за девять лет не могли не произойти.

— Я о другом, меня, признаться тоже пугают методы брата Игнасио, — Рауль был в запале, готовый высказать все, — Мы все помним Пабло. А ведь именно брат Игнасио поверг его в море тьмы, он ослеп из-за него. И до сих пор неизвестно, куда пропал Слепой Скиталец!

— Ну-ну, не стоит так огульно обвинять брата Игнасио.

— Да, как же так??? Его методы… они… просто чудовищны!

— Разве ты был свидетелем?

— Нет, но я хорошо знаком с результатом его воспитания.

— Брат Рауль, — с мягкими нотками в голосе начал Сизиф, — Тебе ведь известно, что в ордене розенкрейцеров существует два абсолютно равноценных подхода к взращиванию детей. Один либеральный, дань меняющемуся миру, предполагает дружеский подход и участие без применения физических наказаний и психологического давления. Мне такой подход естественно ближе… но…

Сизиф вновь почесал загривок, потеющий под пышными пурпурными мантиями.

— Традиционный подход, — продолжал старейшина, — Тоже легален. Хоть он и предполагает деспотичность и жестокость к воспитаннику, пусть допускает даже насильственное мужеложство, но ведь подобные меры направлены на максимальное сближение наставника и ученика, что позволяет кроить натуру воспитанника в нужном ордену русле. Да, я согласен, это жестоко. Отчасти, даже несправедливо, когда ломают личность, но ведь взамен лепится новая, та, которая необходима братству в достижении поставленных целей. Цинично. Но доподлинно известно, что братья, взращенные в рамках традиционного подхода, намного быстрее усваивают знания и навыки, и впоследствии становятся лучшими боевыми монахами ордена. А пример послушников брата Игнасио лишь подтверждает сие наблюдение.

— Но дети… Они ведь страдают! — вымученно произнес Рауль.

— Да, печально. Поэтому я являюсь сторонником либерального подхода. И все мои воспитанники без исключения выросли в атмосфере спокойствия и дружелюбия. Честно, я искренне не понимаю, откуда в Игнасио столько жестокости, ведь он был таким милым ребенком, — Сизиф задумчиво прикрыл глаза, — Я всегда старался выслушать его и помочь. Да, он вызывал определенную жалость, поэтому я и взял его на послушание. Игнасио рос слабым. Перенеся в детстве тяжелую ангину, он навсегда заработал осложнения на сердце и репродуктивную функцию. Наверное, чувство своей ущербности породило в нем столь жгучее желание издеваться над другими. Ситуацию усугубило и то, что он не мог стать бойцом ордена из-за сердца, и был вынужден сразу пойти в наставники, конечно же, не без моей помощи. Видно, я где-то серьезно просчитался, раз мой ученик стал настоящим исчадием ада.

— Так почему вы его не остановите? — непонимающе выкрикнул Рауль.

— Он в своем праве, ведь за рамки традиционного подхода Игнасио не вышел. Пускай мое сердце раскалывает боль, но я не хочу вмешиваться. Видишь ли, я стою на том, чтобы в ордене существовал выбор… Я за выбор… Пусть каждый наставник сам определяет для себя, какой политики придерживаться.

— Но брат Игнасио в сущности натуральный костолом!

— Костолом? Интересное выражение. Ты прав, мальчик мой, но труды Игнасио приносят ощутимую пользу братству, а это многого стоит. Вот мой приемник Дедал тоже на меня шипит, мол, я покрываю бесчинства воспитанника, но… Если бы Пабло не попал к Игнасио, кто знает, смогли бы мы отстоять Рим.

При упоминании о Пабло по телу Рауля прокатилась дрожь негодования, и он не смог молчать.

— Сегодня брат Игнасио заявил, что хочет насладиться смертью Альентеса, — с чувством святого протеста выпалил Рауль, — Вы полагаете это нормально? Достойно брата святой церкви?

— Он играл с тобой, не более, — отмахнулся Сизиф, — Подобное поведение в репертуаре Игнасио, он любит доводить людей до белого каления.

— Но…

— Твой Диего, кажется, собирался в Россию, — старейшина не дал договорить собеседнику.

— Ну, да… хочет.

— Так в чем проблема? Пускай едет…

— Вы разрешаете? — удивленно прошептал Рауль.

— Тоже мне диво, — фыркнул Сизиф, — Хочет ехать, вперед! Хуже Альентесу не будет. Наоборот, думаю, Диего прикроет его в случае форс-мажора… А то и правда Джордж не простой фрукт.

— А Лига… Другие старейшины? Они согласятся?

— Командировать в Россию одного монаха я в состоянии и сам, без дозволения Лиги. Я это могу, — Сизиф недовольно прищурился.

— Спасибо вам! А то я и не знал, как мне Диего пришлось бы успокаивать!

— Не надо только долгих речей благодарности, не утомляй. Иди лучше восвояси.

Рауль вскочил с места и, учтиво поцеловав руку Старейшины, поспешил на выход, совсем не желая послужить причиной усталости почтенного старика, за которой всегда следовал необузданный гнев.

ИЩИТЕ И ОБРЯЩЕТЕ

Я открыл дверь покинутой недавно русской квартиры. Еще с улицы я всмотрелся в окна пятого этажа и увидел свет, Альентес был дома. Мое сердце заныло сладостной тоской в преддверии долгожданной встречи.

Я вошел в дом, и ринулся сразу на кухню, откуда струился свет уютной лампы. Альентес резко обернулся на звук шагов, при этом он выглядел опешившим от неожиданности. Замешательство продолжалось, пока из его рук, ударившись об пол глухим шлепком, не выпала черная плеть. Только тогда он перевел взгляд на мою дорожную сумку, как бы прикидывая про себя, что означает мой визит и надолго ли я намерен задержаться.

Но я был поражен не меньше него. Черная повязка на глазе Альентеса сбила меня с толку и ввергла в пучину горечи.

Через пару секунд оторопь прошла.

— Альентес! Господи! Что с твоим глазом?! — опомнившись, воскликнул я и кинулся к другу.

Но он не позволил мне приблизиться. Проведя точный прием, Альентес повалил меня на пол, а сам презрительно отвернулся.

— Мое тело принадлежит не тебе, не распускай руки, — хриплым голосом произнес мой собрат.

Он закурил.

Я кое-как поднялся, растирая ушибленный бок. Настроение резко ухудшилось.

— А плеть-то тебе зачем? — поинтересовался я, между делом поднимая и крутя в руках черный кожаный кнут, утяжеленный металлической пластиной.

Альентес не ответил, не счел нужным. Он стоял и курил, смотря через окно в сумрак ночи, а я невольно приковал свой взор к его спине. Через шерстяную ткань сутаны медленно проступали влажные пятна. Их было несколько и форму они имели продолговатую, как тень от хлыста. Я догадался, что это было и мне стало не по себе.

Альентес видел мое отражение в окне и конечно заметил перемену в лице, отразившую тревожившие меня мысли.

— Я был неаккуратен, — наконец, выговорил мой товарищ, выпуская изо рта плотный сигаретный дым, — И теперь я должен быть наказан. Я испортил чужую вещь, поэтому расплата вполне оправдана.

— Какую еще чужую вещь? Ты о своем собственном глазе что ли? — удивился я и уселся на облезлый табурет возле кухонного стола.