Саша Хеллмейстер – Акулий король (страница 2)

Кроме всего этого, а также поразительной холодности, которую все чувствовали от преподавателей и руководства, и редких, но внезапных и неявных исключений даже блестящих студентов, никаких других минусов, кроме строжайшей дисциплины и иногда абсурдных требований к соблюдению устава, не было. Работа колледжа была отлажена как часы. Даже если некоторым из студентов не нравились здешние строгие правила, они терпели, затыкались и делали все, чтобы не попасться и не получить выговор; три выговора – и в личное дело вклеивают письмо с пометкой. Ничего хорошего от этого не жди. Ребят с такими письмами счастья исключали, и они отрабатывали свой долг колледжу иначе, но кого-то все же щадили: в них, как говорили профессора строгими голосами, «виден потенциал». Им давали второй шанс.

Зачем-то.

– Будешь?

Сюзан протянула Шарлиз сигарету, испачканную ободком розовой помады. Шарлиз осторожно взяла ее у фильтра кончиками указательного и большого пальцев и нервно, быстро затянулась.

Они спрятались за поворотом каменного портика, предпочитая коротать солнечный день в тени старой смоквы, посаженной еще во время закладки фундамента. Смоква давала густую ажурную тень и слабо пахла сладким; сквозь ее крону, тронутую ранней жухлой желтизной, ленточками утекал серебряный дым.

– Не хочу нагнетать, но сейчас все забегали, как в задницы ужаленные, – заметила Сюзан и взяла назад свою сигарету, стряхнув пепел между каменными плитами, поросшими травой. – С чего бы это?

– Едут большие шишки, у них в карманах водятся большие деньги, – сказала Шарлиз. – Лишь бы Коэн не сходила с ума, как в прошлый раз.

– Да уж.

Тогда приезжали крутые ребята из Белого дома со звезднополосатыми значками на лацканах пиджаков, и всем пришлось за неделю разучивать наизусть гимн Штатов, поднимать флаг на флагштоке и стоять по линеечке ровными квадратами, притом так, чтобы еще положить руку на сердце и душевно петь.

Потом ребята, изучавшие на спецкурсе английскую литературу углубленно, разучили и показали сценку из «Ромео и Джульетты», ту, что с поцелуем на балконе, а парни разыграли матч – политикам футбол зашел ожидаемо лучше, чем театральная постановка. Вечером, во время фуршета, Нина Арчибальд пела Casta Diva из оперы Беллини. Шарлиз тогда обносила гостей шампанским и морщилась, если Нина брала фальшивые верхние ноты, закладывая фальцет от волнения. Мадам Коэн сказала длинную благодарственную речь. Ей долго хлопали и громко сожалели, что сам мистер Херш не смог прибыть для чествования лично. Потом политики наградили особо отличившихся студентов – им подарили большие бархатные шкатулки с маленькими золочеными звездами на синих ленточках внутри. Кто-то из Белого дома сказал, что их всех ждет большое будущее, которым они обязаны президенту, сенату и, конечно, мистеру Хершу. И закончили снова аплодисментами.

Шарлиз вспомнила тот занудный вечер, который казался ей до дерьмового бесконечным, и дурацкую подготовку, когда их долго мучили ранними подъемами и заучиванием гимна, и ругали за каждую мелочь, и постоянно муштровали, – и снова спросила у Сюзан сигарету. Затянулась, зажмурилась. Дым вышел между приоткрытых губ: курить она пока не умела и раскашлялась.

– Наши после приема хотят собраться в красной комнате, – доверительно сказала Сюзан и улыбнулась. – У Лейтона есть виски.

– Откуда? – кашлянула еще раз Шарлиз и развеяла рукой дым возле лица.

– Не знаю. – Сюзан затянулась куда более умело. – У него всегда отовсюду что-то достается. Спроси сама. Как он это делает, черт его разберет.

Шарлиз смутилась, но ничего не сказала – только потерла щеку. Лейтон нравился ей. Он был старше на год, летом ему исполнилось уже двадцать три. Они были в одной компании: в крутой компании, в такой, где никто не изгой, – скорее, это она с подругами и друзьями устанавливала правила и назначала «неудачников» и «нормальных» среди прочих выпускников. Но даже там, среди этих власть имущих счастливчиков, существовала своя жесткая иерархия. И в ней Лейтон был главным заводилой. А с таким парнем рядом хочет быть любая девушка, наверное.

И Сюзан не соврала – у Лейтона действительно кругом одни знакомства. Достать алкоголь, уломать кого-то из ребят, что жили в Карбондейле, чтоб те отвезли его с друзьями на единственные выходные раз в неделю в клуб, или пронести в колледж сигареты – все это было как раз плюнуть. Лейтон был определенно крутым парнем. Лейтон был своим в доску. И хотя он с Шарлиз общался так же, как с остальными, она до сих пор не знала, нравится ему чисто приятельски или стоит ждать чего-то большего.

Хотя и это было неважно. Им остался только год здесь, дальше их ждало распределение и настоящая самостоятельная жизнь, которой они жаждали и страшились. Что там было за пределами колледжа Херша, один Господь знал, тем более в то беспокойное время.

Осенью тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

Длина юбки должна быть не выше указательного пальца над коленом. Отгладить ее велели так, чтобы клетка собралась в плиссе и шла ровным рядом, сплошным рисунком – и только при движении рассыпалась хаотичным набором серо-голубых квадратов. Воротнички рубашек отутюживали, волосы забирали в тугие косы, пучки и узлы. Никакой неряшливости, никакой небрежности, никакой косметики: это вдалбливали всю неделю, и Шарлиз не нравилось такое потому, что ей казалось, из них делают прехорошеньких куколок на продажу.

Некрасивых и криво нарисованных обычно оставляют на полке, но это лишняя трата средств для производителя – что-то типа брака. Брак в пансионе Херша не поощрялся никоим образом. Бракованных куда-то девали, и их больше никто не видел.

Шарлиз заплела из темных волос косу, чтобы к ней нынче не цеплялись. Стоял удивительно жаркий день. В лекториях предпочитали весь сентябрь открывать окна настежь, в кабинете ректора и на кафедрах с духотой не справлялись кондиционеры и вентиляторы. Когда Шарлиз накинула на плечи рубашку, ей показалось, что ткань тут же прилипла к коже.

Омерзительно.

В комнате было парко. Дышать почти нечем. Солнце недружелюбно жарило даже сквозь стекла, и Шарлиз толкнула оконные створы в стороны, выглянув на секунду.

Это было утро, когда все ждали важных гостей, и утро, когда все с самого начала пошло не так, как запланировала грымза Коэн, ровно в тот миг, как Шарлиз показалась в окне.

Тому было несколько причин.

Во-первых, мистер Важная Шишка прибыл на двух черных пятьсот шестидесятых «Мерседесах». Серебряные диски с логотипами так и посверкивали на солнце. Хромированные детали и квадратные фары были начищены до блеска. Никто не предупредил, что они приедут на два часа раньше положенного и что сразу покажутся с торца и остановятся во внутреннем дворике, завернув возле фонтана. Под колесами, скрипнувшими на гравии, поднялась дорожная рыжая пыль. В тонированных стеклах не было видно ни дьявола.

Во-вторых, пока мадам Коэн спохватилась и начала всю канитель со сбором студентов, готовых приветствовать мистера Важную Шишку, подъехала третья машина, и все внимание мадам мужественно бросила на нее.

В-третьих, времени на переодевание у Шарлиз было так мало, что она в спешке выглянула в окно и увидела, как все торопятся на террасу перед главным входом. Проклятие! Она торчала в бюстгальтере и незастегнутой рубашке, пытаясь не нервничать, но поторапливаться. До того она не сразу обратила внимание на автомобили и что из первого «Мерседеса» там, под густой сенью растущих деревьев, незаметно вышли двое и направились к другой машине. Открыв дверь, они обождали пару секунд, пока на дорогу не выглянул темно-коричневый кожаный ботинок и не показалась нога. Сразу из темноты автомобильного салона выступил высокий загорелый человек: волосы у него были короткими, стриженными машинкой до колючек, а цветом – что соболья палевая шкура, серая в серебро.

Шарлиз услышала, как хлопнули дверью, и заметила его в ажурном кружеве теней от древесных крон; он взглянул на Шарлиз в ответ снизу вверх, и даже на расстоянии она разобрала блеснувшую на его лице узкую, как нож, улыбку.

В следующую секунду она поняла, что стоит в окне почти нагой.

– Черт!

Она в спешке присела на корточки, торопливо застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Лишь бы только ее не сдали мадам! Тогда взбучка гарантирована. В комнату заглянула Дженни, ее соседка:

– Ну же, быстрее! – нервно воскликнула она. – Чего ты копаешься?

– Сейчас.

Ей точно всучат дисциплинарное письмо. Накинув на шею галстук и подвязав его под самым воротником, Шарлиз встала, на ходу заправляя рубашку в юбку. Она снова мельком выглянула в окно, мазнула по нему взглядом – и замерла.

Человек внизу никуда не делся и не ушел: он неторопливо курил, поставив каблук ботинка на мраморный бортик фонтана, и небрежно говорил с двумя другими мужчинами в хорошо пошитых черных костюмах, но взгляд его то и дело возвращался к окну.

Шарлиз вздрогнула, когда он заметил ее и повернулся.

«Только этого не хватало!» – подумала она, отпрянула от окна и, сунув ноги в туфли, выбежала за дверь.

В коридорах стояла тишина. Со стен смотрели строгие портреты в деревянных тяжелых рамах, гулкие звуки шагов глушил толстый зеленый ковер на полу. Внизу, в холле, торопливо готовили фото- и видеокамеры приглашенные журналисты; репортеры быстро проглядывали свои бумаги, проверяли технику, болтали друг с другом. Шарлиз заторопилась по лестнице, спустилась в холл и выскользнула из-за массивных дверей. На террасе уже построились, как на репетиции, студенты старших курсов: мадам Коэн, мистер Фитцельманн, миссис Кейн и миссис Доэрти пристально следили за тем, чтобы все выглядели как положено.