Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки 4 (страница 14)
– А газеты про это писали? – спросил я.
– Нет, конечно, – теперь Антонина Иосифовна усмехнулась уже по-настоящему. – Зачем лишний раз тревожить покой, когда нарушение уже устранено, а места уволенных уже заняты другими…
– И откуда же люди об этом узнали? – спросил я.
– Такое разве скроешь, – Антонина Иосифовна пожала плечами и взяла с тарелки свое недоеденное пирожное. Я хотел спросить, не боится ли она, владея такой информацией, здесь питаться. Потому что мне, например, срочно захотелось отложить свой бутерброд. И салат тоже, на всякий случай. Дизентерия – это, прямо скажем, крайне сомнительное удовольствие…
Но было не похоже, что ее как-то волновала судьба тех, кто попал в инфекционную больницу после посещения этого заведения. Я посмотрел, как она деликатно откусила от своего пирожного. Блин, ну вот как люди это делают, а?! Каждый раз, когда я пытаюсь есть корзиночку, песочное основание обязательно начинает крошиться, а крем лезет чуть ли не в нос. Будто всем остальным продают нормальные корзиночки, а мне – испорченные. Специально, чтобы я усыпал все вокруг крошками и уляпался кремом до ушей…
– Иван, давайте уже перейдем к делу, да? – сказала Антонина и посмотрела на меня своими прозрачными светлыми глазами. – Вы же не просто так хотели со мной встретиться, да?
Глава девятая. Сын маминой подруги
Антонина Иосифовна была в своем репертуаре. Говорила медленно, плавно и с множеством иносказаний. Спокойно и как будто совершенно без горечи и боли. Она как была так и осталась мечтательной феей. Только судьба у нее человеческая.
Все ее нынешние проблемы были повторением других, прошлых. Был у Антонины троюродный брат. Человек в каком-то смысле замечательный, умный, но совершенно не от мира сего. Никак он не желал мириться с реальностью Советского Союза, за что загремел в места не столь отдаленные. И в прошлый раз талантливую журналистку из-за этого обстоятельства уволили из «Новокиневской правды». Семья у Антонины была сообразительная и предприимчивая, так что карьеру девочки совсем уж по бороде не пустили. Она осталась в профессии, правда из всесоюзных средств массовой информации пришлось перебраться в местечковые. А с появлением и покровительством хорошего друга Вити все стало практически шоколадно. С одной стороны, возглавлять заводскую многотиражку – это не восседать в кресле могучей серьезной газеты, зато спокойно, мило и под увеличительным стеклом тебя никто не разглядывает.
Потом брат отсидел и вышел. И поначалу никаких проблем никому даже не доставил. Но в какой-то момент он вспомнил о своей национальности и принял решение Советский Союз покинуть. Чтобы найти себя в Земле Обетованной, так сказать. И вот дальше было непонятно, кто кому и о чем проболтался. На заводе про существование этого брата вообще не знали. Потому что… Ну, сын двоюродной тети, уже даже почти не родственник ни разу. Но нашелся кто-то знающий и накатал кляузу в партком. Началось не очень шумное разбирательство. В дело вмешался Виктор, и его вроде как спустили на тормозах. Мол, ну серьезно, чего пристали? Человек работает, родственник дальний совсем, живет отдельно.
И вот тут грянул второй гром – арестовали Виктора. Прямо в лучших традициях – ночью, без предварительных ласк и объяснений. Жена в истерике прибежала к Антонине, принялась швыряться обвинениями, что это она, мол, дрянь такая, сдала Витеньку.
А потом явился и сам бедовый братец. Сказал, что его прижали и сказали, что из страны не выпустят, если он правду не расскажет. А они с Витей друзья детства. А комитет глубокого бурения под него как раз давно копал. Ну и условие – пиши, дорогой, иначе никакого воссоединения с родиной тебе не светит.
Антонина молча пила чай и смотрела в окно. Я тоже молчал. Потому что, а что тут скажешь? Что пройдет еще пять-семь лет, и вся эта история поменяет полярность, и ее можно будет разыграть, как козырного туза? Помочь тут я действительно мало чем мог, разве что просто поддержать морально… Или…
– И что думаете делать, Антонина Иосифовна?
– Совершенно ничего, – ответила она. Устроюсь на какую-нибудь работу, чтобы сводить концы с концами.
– Я, наверное, сейчас странную вещь скажу, но… – я помолчал, покачивая чашку с недопитым чаем. Купил в процессе разговора, а то продавщица начала косо на нас поглядывать. Мол, сидим долго, ничего не покупаем. Допить не смог. Сладкая коричневая жижа имела вкус заваленных опилок. – Мне почему-то не хочется, чтобы все вот так закончилось.
– Жизнь, Иван Алексеевич, редко считается с нашими желаниями, – Антонина вздохнула.
– У меня было что-то вроде прозрения, знаете, – я усмехнулся и подмигнул ей. – Я слушал вашу историю, а мой внутренний голос нашептывал: «Ты будешь последним дураком, если потеряешь связь с этой женщиной!»
– Не надо, Иван, в жалости я не нуждаюсь, – сказала она, и ее прозрачные глаза стали похожи на две льдинки.
– А кто говорит о жалости? – серьезно сказал я. – Я бы не сказал, что мой внутренний голос какой-то особенно жалостливый. Нет, Антонина Иосифовна. У меня совсем другой мотив. Где-то даже жалости противоположный…
– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Антонина.
– Объяснить сложно, но я попытаюсь, – сказал я и сцепил пальцы в замок. Потом мысленно чертыхнулся и раскрыл ладони обратно. Закрытая поза – плохое начало для попытки установить доверительные отношения. – Я не пытаюсь предложить помощь или моральную поддержку. Точнее пытаюсь, конечно, но просто как человек. Черт, ерунду какую-то говорю, да?
Я опустил взгляд, посмотрел на свои ладони, потом снова поднял глаза на Антонину. И встретился с ее пытливым прозрачным взглядом. Она молчала, ожидая продолжения.
– Жизнь штука странная и непредсказуемая, – зашел я с другой стороны. – Мы с вами вместе работали недолго, но я успел понять, что мне это нравится. Что с вами я расту как журналист, понимаете? Что вы настоящий профи, почти гений. А может и не почти… Сейчас ситуация выглядит какой-то безнадежной. Изменить ее не в моих силах, это точно. Но она ведь может и измениться, да? И вот когда это произойдет, мне бы хотелось, чтобы мы с вами продолжали оставаться на связи.
– Если, ты хотел сказать? – иронично проронила Антонина Иосифовна.
– Может и если, – я пожал плечами. – В общем, давайте дружить, а? Встречаться, разговаривать по душам, ходить в кафе, обсуждать мировые события… Даже не знаю… на лыжах кататься… В общем, делать то, что обычно делают, когда дружат семьями.
– Но вы же понимаете, что у вас тоже могут быть неприятности из-за этого? – серьезно спросил она.
– Ну и что? – я легкомысленно пожал плечами. – Как-нибудь справлюсь. Давайте так. Назначим вечер, когда будем обязательно общаться и встречаться. Скажем, четверг. Я буду звонить вам в обед, мы будем договариваться, чем займемся. Чем-то интересным или нет, неважно. Ну что, вы согласны?
– Я… Не знаю, чего вы добиваетесь, Иван, – задумчиво проговорила она. – Вы меня удивили.
– Но в принципе вы не против? – спросил я. Она промолчала, и я счел это достаточным, чтобы продолжить. – Тогда я позвоню в четверг. В обед.
Может и зря я не стал рассказывать Антонине про ЭсЭса и наши редакционные проблемы. Но как-то язык не повернулся. Ее история оказалась на порядок тяжелее наших взаимоотношений с новым главным редактором. Ладно, четверг скоро. Еще успеется. Я смотрел, как за Антониной закрылись двери автобуса, потом развернулся и пошел на свою остановку, чтобы ехать домой. Даша, наверное, уже дома. Она вроде никуда не собиралась. Но тут я поравнялся с будкой телефона-автомата. И, внезапно подчинившись самому мне не до конца понятному мотиву, шагнул внутрь и сунул в прорезь удачно попавшуюся под пальцы «двушку».
– Ого, сколько лет – сколько зим! – хохотнул Веник в телефонной трубке. – Повезло тебе, ты меня прямо на пороге поймал! Что-то важное?
– Да нет, просто хотел поболтать, соскучился, – я тоже засмеялся. – Время детское еще, вторник, опять же!
– Ну это ты удачно зашел тогда, – усмехнулся Веник. – Подгребай в «Петушок», я как раз туда собираюсь. Из наших мало кто будет, но я вчера в ночь работал, сегодня необходимо развеяться. Компрене?
– Требьян, – отозвался я. – Тогда мчу туда на всех, так сказать, парах!
В «Петушке» все было без изменений – все столики детского кафе оккупированы великовозрастными придурками в странных одеждах. Все прихлебывали из чайных чашек разные напитки, обсуждали музыку, пластинки, подробности личной жизни отсутствующих и несвежие анекдоты. Правда, из компании Веника было всего трое. Парень, похожий на бобра, один из поклонников темноволосой «морковки» и сам Веник, собственно. Бобер что-то рассказывал, экспрессивно размахивая руками, а остальные двое слушали. Парень, косящий под одного из солистов «Аббы» с интересом, Веник – скучающе. Не столько слушал историю, сколько разглядывал задницы перемещающихся по залу девушек.
– О, здорово, Жаныч! – радостно воскликнул он, совершенно не озаботившись, что прервал на полуслове бесконечную историю бобра. – Давай, покупай чашку чая и присоединяйся!
– Яволь… – отозвался я и сменил траекторию в сторону прилавка раздачи.
– Только чай? – сказала продавщица.
– Да, – я кивнул. Потом подумал секунду. – Нет. Дайте еще мороженое с шоколадом. И орехами.