Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки 3 (страница 42)

— Я не… — взгляд матери стал испуганным. Больным. Затравленным. — Откуда ты…

— Мам, я не собираюсь тебя ни в чем упрекать, — сказал я и улыбнулся. — Просто хотел поговорить об этом. Я уже взрослый человек, понимаю, что жизнь по-всякому может обернуться…

Мама зашагала вперед, как механическая кукла. Она смотрела себе под ноги и молчала.

— Это уже так давно было, — тихо проговорила она. — Я даже не думала, что… И все-таки… Откуда ты знаешь это имя? Его ведь никто вообще не знает, даже твой отец. Он знал только, что я ему изменила, но не знал, с кем. И мы больше никогда потом не встречались.

И снова замолчала.

— Да неважно, просто знаю, и все, — отмахнулся я. — Можно сказать, случайно получилось. Совпадение. Стечение обстоятельств. Из-за кольца.

— Какого еще кольца? — мама снова остановилась и посмотрела на меня.

— Серебряного такого, с изумрудом, внутри которого туманные пятнышки, — ответил я.

— Но ты же совсем маленький был, ты не мог этого помнить! — воскликнула мама.

— Много думал, потом увидел во сне, — я усмехнулся, чтобы придать разговору какую-то менее серьезную окраску. — Расскажи про это кольцо, пожалуйста. Мне эта загадка теперь просто покоя не дает!

— Ну… — растерялась мама. — Мне тогда было ужасно одиноко. Лешу отправили на Урал, но квартиру пока что не подготовили, так что я осталась в Новокиневске с мальчишками. Ждать, как всегда. А Миша… Он был такой любознательный, такой непосредственный. Мы сдружились, много смеялись. Много гуляли по городу. Была весна, так красиво все цвело… А потом он мне подарил кольцо и предложил выйти замуж. И я как будто очнулась и испугалась. Что я делаю? Струсила. Потом Леша нас перевез к себе. Но получилось так, что… В общем… Кольцо я оставила. На память. И держала его в шкатулке у украшениями, в которую Леша никогда не заглядывал.

Сначала она сбивалась и спотыкалась. Потом, похоже, нахлынули воспоминания, голос окреп, и она принялась рассказывать ту старую историю с такими же интонациями, как будто она новый рецепт запеченой рыбы излагает. Или описывает, как соседи скопили денег на новый холодильник.

Ей почти удалось отмазаться. И первые года два-три отец даже не думал, что я не его ребенок. Напела про недоношенность, про то, что я оказался на удивление крепким и живучим, еще что-то такое. А раскрылось все случайно и по-идиотски.

Мелкий я был ребенком любопытным, и мамина шкатулка с украшениями меня притягивала, как магнит. И однажды, когда у родителей были гости, я пробрался в родительскую спальню, выпотрошил шкатулку и вытащил этот самый перстенек. И вышел со своей «добычей» к гостям. Мама разнервничалась сильнее, чем следовало. У отца снова всколыхнулись старые подозрения, началась разборка, бензинчика в которую плеснул еще и Прохор. То ли он опознал украшение, то ли ляпнул про рога отца просто потому что по природе своей человек-говно… В общем, это был ужасный позор. И особенно неприятно было то, что все произошло при куче свидетелей.

Потом, когда все разошлись, обогащенные свежими сплетнями, отец насел на маму, и она повинилась. Все ему рассказала, ну, за исключением раскрытия личности любовника. А кольцо это пропало. Отец в пылу ссоры швырнул его в стену, а потом оно так и не нашлось.

— Наверное, это Прохор забрал, — вздохнула мама. — Сглупила я, конечно, когда вообще это кольцо взяла. Надо было сразу вернуть, но я что-то замешкалась, а потом надо было спешно собираться и уезжать.

— Да кто такой этот Прохор вообще? — вырвалось у меня.

Мама странно на меня посмотрела, будто я сморозил что-то дикое.

— Лешин двоюродный брат, — проговорила она. — Зойки, бабушкиной сестры сын.

— И они с тех самых пор и не общались? — а, черт с ним, сгорел сарай — гори и хата! Раз уж я уже задал дурацкий вопрос, можно продолжать и дальше. Наверное, можно было как-нибудь иначе заставить маму проговорить очевидные вещи, которые Ивану Мельникову и без нее прекрасно известны, но я что-то замерз, и все мои способности к беседе на экивоках как-то увяли.

— Нет, конечно, — мама посмотрела на меня еще более странно. — Они разругались окончательно недавно совсем, когда мы в Новокиневск переехали. Но что там случилось, я не знаю. Но Леша с тех пор даже имени Прохора на дух не переносит.

Я вернулся домой в глубокой задумчивости. Посмотрел на валяющуюся на полу тетрадку. Ту самую, в которой я так и не написал донос на Прохора Нестерова.

Сердце гулко бухнуло, в ушах зазвенело. Как бывает, когда только что избежал чего-то страшного и непоправимого.

Колени даже задрожали.

Я изо всех сил напряг память. Ну давай, Жан Михалыч, пошевели уже извилинами! Не было в будущем никакого Прохора Нестерова! Братья Мельниковы были, а Прохора, Даши и Ани не было! Я же под лупой просвечивал биографию Игоря, когда журналистское расследование вел! Так глубоко, как сейчас, я не забирался, но уже в восемьдесят пятом нигде в его окружении не мелькала фамилия «Нестеров». Что это значит?

Это значит, что эту фигуру он смахнул с доски раньше.

И я чуть было не сделал это своими руками.

Давай, умник, думай дальше. Вспоминай, складывай кусочки пазла, теперь они все перед тобой.

Кто сказал, что за покушениями на тебя и за неприятностями Аллы стоит именно Прохор?

Кто все время был рядом, когда я, а точнее, еще не я, а настоящий Иван Мельников, вцепился в Прохора, как клещ, пытаясь собрать на него компромат?

И кто буквально вчера вечером весело запрыгнул в служебную черную волгу в министерскими номерами?

Я выдохнул. Стянул пальто, убрал его в шкаф. Прошелся по комнате. Снова взял тетрадку и пролистал ее пустые страницы.

Этот Прохор может быть вообще ни в чем особенно не виновен. Ну, то есть как… Он же чиновник. Если покопаться, то там наверняка найдется, к чему прицепиться, чтобы отправить его в места не столь отдаленные. Но здесь и сейчас…

Может быть, я и в дом-то к Прохору попал, потому что мы родственники. Девок водил, чувствовал себя хозяином. А что закрутил с его женой…

Так всякое случается, что уж.

Допустим, я был вхож в его дом. Навещал, гостил и все такое. И была у меня подруга-возлюбленная Аня. Которая просто в нужный момент роняла нужные слова.

И заветре…

А потом мы с ней приехали в Новокиневск. И меня убили в первый же день. Нужные люди внезапно оказались в нужное время в нужном месте. Идти в которое я совершенно не собирался, потому что у меня были другие планы совсем.

Кто-то должен был сказать, где меня искать.

Значит я к этому моменту или сделал то, что был должен. Или свернул в опасном направлении.

И потом Игорь еще.

«Отцепись от Прохора…»

Осколки памяти всплывали, вспыхивали искрами, крутились перед глазами. Я разжал пальцы, и тетрадка упала на пол.

Ну давай уже, вот же он, вывод.

Который напрашивается сам собой, ясно же, как белый день!

Я несколько раз крепко зажмурился. Сел на кровать.

Но ведь в настоящей истории и меня здесь не было. Иван Мельников выпал с балкона и разбился в ноябре тысяча девятьсот восьмидесятого. И не написал никакой донос на Прохора.

Значит, у Игоря под рукой оказался другой инструмент, который это сделал.

Даша?

Пальцы зашевелились, как будто в поисках смартфона. Как будто в тумане блуждаю. Сижу в ледяных чертогах разума и пытаюсь из осколков собрать слово.

Хоть какое-нибудь.

Впрочем…

Ну и что, что я не знаю, куда делись все эти люди? Если мне не попалось информации о них в будущем, это вовсе не значит, что они все трагически погибли, умерли при невыясненных обстоятельствах или пропали без вести. Может просто…

Тут я на себя разозлился. Что именно «просто», а, Жан Михалыч?

Или во мне заговорили кровно-родственные связи с Игорем, и я пытаюсь про себя его выгородить? Твою мать, да я же знаю про его жизнь все!

Так почему же я до сих пор продолжаю надеяться, что его еще можно как-то изменить? Что это он не с самого начала был отморозком, это его злой дядя Прохор испортил!

Я шепотом выругался матом.

Полегчало.

И даже вроде как забрезжило в голове какое-то подобие плана дальнейших действий.

Я потер кулаками глаза, взял чайник, набрал в него воды и поставил на плиту.

Надо перестать крутить эту карусельку в голове, попить чайку с печеньем и лечь спать. За ночь мысли утрясутся, встанут на свои места, вот тогда и выводы буду делать.

Проснулся я до будильника и успел выключить его до того, как он заголосил на весь квартал. Сварил себе кофе, намазал бутер маслом, предусмотрительно оставленным с вечера в тепле. Открыл книжку Конан Дойля.

Без пятнадцати восемь натянул пальто и вышел из дома. До работы мне тут два шага, без всякой толкучки. Хорошо все-таки, когда не приходится ездить. Если бы не воздух этот кошмарный, то идеальный был бы район…

Я распахнул дверь в редакцию и замер на пороге.

На месте Антонины Иосифовны сидел незнакомый мужик. В сером костюме, шея затянута галстуком так, что кажется, он собирался на нем повеситься, темные волосы гладко зачесаны на пробор. И выражение лица такое, будто у него под носом что-то протухло.