Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки 3 (страница 39)

Я попрыгал на месте, чтобы привести в чувство одеревеневшие пальцы на ногах. Блин, хоть валенки покупай! Да и хрен с ним, что выглядят так себе, зато тепло! Я быстро пошагал к проспекту Ленина. В принципе, время еще детское, так что вполне успею потратить вечер именно так, как и собирался — запереться дома и набросать тезисы анонимки в КГБ.

С одной стороны, к анонимкам меньше доверия, с другой — боюсь, что к настоящему допросу я не готов. Все-таки, воспоминания Ивана Мельникова так и остались для меня за непроницаемой завесой. Ирина со своими сеансами гипноза вроде устроила пару проблесков, но дальше тусклых вспышек дело не пошло. Никакого инсайта или лавины образов. Словно не было в этой голове до меня никакой другой личности со своим прошлым, какими-то загадочными делишками, зашифрованными в блокноте и всем таким прочим…

Я засек приближающийся к остановке троллейбус и ускорился. Пустая светящаяся коробка с рогами остановилась на светофоре, так что если сейчас быстро перебежать дорогу, то я успею запрыгнуть. Чуть не навернувшись на обледенелом тротуаре, я перебежал на мигающий сигнал зеленого, поравнялся с тронувшимся троллебйсом и помчал за ним. Зима и нерегулярно ходящий транспорт как-то очень быстро отучают от снобского: «Вот еще, бегать! Раз не успеваю пешком, значит это был предыдущий!»

И я почти успел.

Точнее, я успел. Запрыгнул на подножку задней площадки как раз в тот момент, когда он тронулся. Сначала я подумал: «Вот сучок, он же видит, что я еще не зашел!» Собирался протиснуться в прижавшие меня двери, дойти до кабины и устроить этому водиле разнос. Ну бесит меня этот синдром вахтера у каждого второго, не считая каждого первого! Прямо в морду хочется дать!

Но тут я кое-что заметил. Отпустил поручень набирающего ход троллейбуса и спрыгнул на тротуар. Не удержался на скользкой подошве своих ботинок и растянулся на неровной наледи.

Повернулся на бок и снова посмотрел в сторону причины того, из-за чего я так внезапно передумал ехать.

Нет, мне не показалось. Рядом с белой волгой, припаркованной у кованого забора железнодорожной больницы действительно стояла Аня. Лисий воротник, вязаная шапочка с задорным помпоном, красиво струящиеся по меху локоны с рыжей искрой. И она так увлечена беседой с кем-то, сидящим внутри, что совершенно не обратила внимания на мой совсем даже не героический пируэт.

Первым порывом было немедленно вскочить, ухватить ее покрепче, чтобы не убежала, и потребовать объяснений. Не всего происходящего, вряд ли она вот так возьмет и все выложит. Но вот историю про бегство в Закорске очень бы хотелось послушать…

С третьей попытки я поднялся, ухватившись за фонарный столб. Чем больше торопишься, тем нелепее выглядишь, всегда так. Из окна волги Ане что-то передали. Что-то небольшое, что она немедленно спрятала в сумочку. Окно медленно поползло вверх, Аня выпрямилась и летящей походкой направилась в сторону площади Советов.

Подожду, пожалуй, ее догонять. Установлю, так сказать, наружнее наблюдение. Волга замигала повторотником. Блин, темно! Нифига не видно, кто там внутри! Шашечек нет, значит это не такси, а чья-то личная машина. Ну или ведомственная. Проводил ее взглядом, запомнил номер. Даже не поленился приостановиться, достать из кармана блокнот и накорябать буквы и цифры карандашом. Не выпуская из рук лисий воротник Ани. Она не торопилась. И как будто даже пританцовывала. Так может идти только человек в хорошем настроении. Под грузом проблем двигаются иначе — сгорбленно, тяжело…

Меня она так и не заметила, хотя я чуть ускорился, чтобы оказаться почти у нее за спиной. Не хотелось по-глупому ее упустить. Заметит — сделаю вид, что здесь случайно, встрече обрадуюсь, навру что-нибудь…

Она прошла мимо остановки, задержалась на минутку у союзпечати, купила свежий номер «комсомолки», на перекрестке повернула налево, вдоль главного корпуса политеха. Приостановилась и посмотрела на рабочих, которые натягивали поперек улицы транспарант, на которым белым по красному было написано: «Участникам ежегодной конференции — привет!»

Перед Комсомольским проспектом она замедлилась. У боковых ворот больницы даже остановилась и полезла в карман. Достала крохотную записную книжку, полистала страницы. Потом сунула ее обратно в карман, посмотрела на часы на запястье, и ускорилась. Настолько, что перебралась через сугроб, не доходя до перекрестка, и перебежала улицу.

Вот черт, неужели она меня заметила и пытается «стряхнуть хвост»?

Я замешкался. Повторить ее маневр, и тогда она точно меня увидит. А если побегу на светофор, то она может свернуть во дворы, и тогда я черта с два за ней успею.

Я наклонился и сделал вид, что завязываю шнурок. Стараясь не выпустить ее из вида.

Аня, тем временем перебралась через сугроб на другой стороне улицы, весело огрызнулась сделавшей ей замечание старушке с сумкой на колесиках и повернула в обратную сторону, к проспекту Ленина.

Зараза… Я выпрямился и пошел за ней по этой стороне.

Налетел на какого-то прохожего, чуть опять не навернулся.

— Под ноги надо себе смотреть! — возмутился дядька в мохнатой собачьей шапке. — Несутся, как оголтелые, совсем уже обнаглели!

— Прошу прощения, — пробормотал я, стараясь обойти решившего прочитать мне нотацию мужика. — Правда очень спешу!

— Ты глаза-то разуй! — мужик продолжал топтаться передо мной, закрывая обзор и мешая пройти.

Я вытянул шею, выглядывая из-за его плеча. На перекрестке загорелся зеленый, и со стороны площади на улицу свернула другая волга. Черная. Замигала поворотником и сразу же притерлась к обочине. Аня снова перебралась через сугроб, открыла дверцу еще до того, как машина остановилась, и нырнула внутрь.

— Я с тобой разговариваю вообще-то! — продолжал быковать прохожий, на которого я так и не обратил внимания.

Черная волга взревела и пронеслась мимо меня. Я проводил ее взглядом.

Ну да. Конечно. Неожиданно.

Номер этой машины я знал…

Глава двадцать четвертая. Культура и просвещение

Никогда у меня не было страха чистого листа.

Даже наоборот. Каждая свежая страница вызывала у меня прилив энтузиазма и желание немедленно покрыть ее узором из букв и знаков.

Но сегодня нашла коса на камень, можно сказать.

Я смотрел на открытую тетрадь и не мог заставить себя написать ни строчки. В голове крутилось все, что угодно, только текст, который должен на этой странице появиться.

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Значит я сижу над этой тетрадкой уже третий час. Твою же мать…

Я швырнул ручко в стену и встал. Прошелся туда-сюда по комнате.

Долбаная Аня, весело запрыгнувшая в служебную машину Прохора спутала в моей голове все. Главное, непонятно почему. Казалось бы, после нашей памятной встречи в Закорске, где она убежала от меня с воплями и после того, как Мишка рассказал, как видел ее в кафе в обществе Игоря, можно было уже и не удивляться. Ну, то есть, лица он не разглядел, но я был уверен, что друг увидел ее именно с ним. Не знаю почему.

Получается, что девушка, в которую Иван Мельников был влюблен, с самого начала не была ему… кем?

Я снова посмотрел на тетрадку.

Что мне, черт возьми, мешает?

За свою жизнь я написал километры текстов. В том числе и тех, которыми я вовсе не горжусь. И вот сейчас мне надо сесть и внятно изложить для товарищей в строгих костюмах свои подозрения о том, что Прохор Нестеров вовсе даже не преданный строитель коммунизма. И что надо бы перетряхнуть его дела и вывести на чистую воду.

Написать донос.

Я закрыл глаза.

До-нос. А-но-ним-ка.

Как там было у Довлатова? Мы проклинаем товарища Сталина, но ведь кто-то же написал эти четыре миллиона доносов… Цитата неточная, но смысл какой-то такой.

Что сложного написать четыре миллиона первый?

Ну давай уже.

Спешу довести до вашего сведения…

Хочу поделиться подозрениями, но, к сожалению, не обладаю доказательной базой…

Прошу обратить внимание…

Черт возьми, не поднимается рука.

Глупо, конечно. Вообще-то, если я этого не сделаю, то существует немалая вероятность, что мой хладный труп найдут где-нибудь в мусорном баке. Или не найдут вообще. То есть, от моего дара складывать буквы в слова сейчас напрямую моя жизнь зависит, а у меня, понимаете ли, писательский блок. Творческий кризис, мать его за ногу!

Да и хрен с ним.

Я закрыл тетрадь, подобрал с пола ручку, выключил свет и лег спать.

И отрубился на удивление быстро. Спал без всяких мистических видений, озарений или символических снов.

И вынырнул из небытия уже под истеричное дребезжание утреннего будильника.

Мишка явился под конец рабочего дня. Уже одетый и с явно тяжелой сумкой. А я что-то так увлекся своими письмами в редакцию, что совсем забыл, что именно на сегодняшний вечер у нас назначена фотосессия Анны.

— Михаил? — Антонина Иосифовна среагировала на его появление первой. — Что-то случилось, или вы принесли нам новые фотографии?

— Сегодня я не по этому делу, Антонина Иосифовна, — Мишка остановился в дверях и привалился к косяку. — Собираюсь забрать у вас Ивана. Он же говорил, что собирается уйти пораньше?

— Хм… — редакторша перевела взгляд на меня и задумчиво нахмурила брови. Ну да, не говорил. Забыл, закрутился и вообще…

— Антонина Иосифовна, у меня все готово уже, вот, — я положил на ее стол три письма с подколотыми к ним моими комментариями и молитвенно сложил руки. — Можно я пойду?