Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки 2 (страница 32)
– А почему вы, товарищ Устьянцева, думаете, что наши слова обращены исключительно к Мельникову? – заметил безымянный партиец, подняв объемный зад со своего стула. – Это ведь вы, главный редактор газеты. А значит это именно вы допустили эту восхитительную публикацию!
– Лично я не вижу в ней ничего возмутительного, – возразила Антонина Иосифовна. – Иван – очень талантливый молодой человек, и мне очень нравятся его идеи. В том числе и эта.
– Ах, вам, значит, нравится... – угрожающе рыкнул парторг. И его усы затрепыхались от гнева. Может они накладные? Ведут себя, как будто их наклеили... Впрочем, я никогда усов не носил, так что представления не имею, как именно они шевелятся, когда человек в бешенстве. Если именно так заложила природа, то это в чем-то очень мудро с ее стороны. Потому что вот стоит перед тобой существо твоего биологического вида и злится. Мысленно тебя уже расчленил и съел. А усы, такие, шурш-шурш-шурш. Смешно шевелятся. И ты, вместо того, чтобы бояться, неприлично ржешь.
Черт, а ведь я и правда чуть не заржал. Пришлось быстро опустить голову вниз и закашляться. Чтобы не провоцировать их еще больше.
– Иван, ну почему ты молчишь? – Антонина Иосифовна умоляюще посмотрела на меня. – Я знаю, тебе есть что сказать!
– Говорить будет, когда спросят! – отрезал Вадим Сергеевич. – И вообще... – он вдруг завозился, отодвинулся назад, что стоило ему немалых усилий. Тяжелый стул под ним жалобно скрипел от такой нагрузки. Потом выдвинул один из ящиков стола и достал оттуда лист бумаги. Снова нацепил на нос очки. – Кстати, раз уж вы вступили в беседу... Кем вам приходится некий Мурцевич Моисей Павлович?
– Понятия не имею, о ком вы говорите, – голос редакторши явственно дрогнул. Я перевел на нее взгляд. Ох! Я думал, она была бледная, когда сюда шла. Но нет, тогда ее лицо, можно сказать, было вполне окрашено. Побледнела она вот сейчас. Даже губы стали белыми.
– А нам вот поступил сигнал, что вы как раз отлично его знаете, – похожие на пиявок губы парторга презрительно скривились. – Вот, черным по белому написано, что Мурцевич Эм Пэ является вашим единотутробным братом. Что вы при устройстве на эту работу почему-то скрыли. Что вы на это скажете?
Глава двадцатая. Делай добро и бросай его в воду
– Не стоило этого делать, Иван, – сказала Антонина Иосифовна, когда мы свернули из коридора на лестницу. Потом медленно добавила. – Наверное...
– Зато какое лицо у него было, – я саркастически усмехнулся. – Ну главное получилось – он сразу же забыл о каких-то там родственных претензиях к вам.
На самом деле, я вмешался, как только до меня дошло, что за разговор светит Антоните. Наверняка этот человек или сидел в тюрьме, или уехал в Израиль. Судя по ее отчеству – второе. А может и то, и то. Понятно, что скандалом и стаканом выплеснутой в лицо воды эта проблема не решается, что раз уж в принципе прицепились, то наверняка будут и дальше продолжать свои выяснения, подтверждая неблагонадежность. Но теперь у нее будет время успокоиться, придумать правдоподобный ответ на провокационный вопрос «почему этого человека не было в анкете», посоветоваться с кем-то в конце концов. Все-таки, восьмидесятый год. С антисемитизмом на местах вполне можно справиться. Если не пороть горячку и делать все без нервов.
Главная редакторша остановилась, как будто резко ослабев, привалилась спиной к стене. Закрыла лицо руками, плечи ее подрагивали.
– Антона Иосифовна? – тревожно сказал я. – Что с вами? Может за врачом сбегать?
Она отняла руки от лица, и я понял, что она смеется. Немного нервно, но явно без истерики.
– Иван, спасибо тебе, – все еще смеясь сказала она. У него было такое лицо, когда ты его облил, как будто... как будто ты в динозавра превратился. Но теперь неприятности будут у нас обоих.
– Пф, – фыркнул я. – Ну вот и проверим, насколько мой статус молодого специалиста меня защитит.
– А если тебя уволят? – прозрачные глаза Антонины Иосифовны неотрывно смотрели на мое лицо.
– Тогда просто устроюсь в «Молодежную правду» на ставку, а не вне штата, как сейчас, – я пожал плечами. – Зарабатывать буду больше.
– Думаешь, тебя примут на ставку? – прищурилась она. – Принимать неблагонадежного сотрудника – опасное дело. Ты талантливый парень, но главный редактор может не рискнуть...
Я хотел ответить, что скоро этому дутому могуществу придет конец, но прикусил язык. Просто подмигнул и улыбнулся.
– Поступить иначе я просто не мог, Антонина Иосифовна, – сказал я. – А с неприятностями будем разбираться по мере их поступления. Пойдемте уже в редакцию, нас там пирог дожидается. Новый год сегодня.
Я вышел из троллейбуса на площади Советов и посмотрел на часы на гостинице. Десять минут восьмого. Значит у меня есть еще пара часов, чтобы собраться и поехать к семье. Собраться даже не столько празднично одеться и придумать, что бы такого привезти к столу, сколько собраться с духом и мыслями. Там явно какие-то сложные отношения, о которых я не знаю, значит придется много импровизировать, вилять и подыгрывать темам разговора, чтобы не выглядеть странно. Ну и всякие тяжелые ночные разговоры там явно тоже ожидают. Оправдываться перед мамой, что я, редиска такой, только сейчас изволил явиться. Улаживать какой-то конфликт с отцом, о сути которого я был вообще не в курсе... В общем...
Я встрепенулся. И снова посмотрел на часы. Восьмой час вечера. Тридцать первое декабря. Кажется, я что-то забыл.
Ох ты ж... Свидание! Я же на семь часом назначил свидание Лизавете в кафе «Сказка». И мало того, что столик не заказал, так и уже опаздываю.
Думал я недолго, секунд десять. Соблазн забыть про свидание окончательно я из головы выкинул. Никто меня за язык не тянул, в конце концов. Я же сам предложил, а теперь собираюсь кинуть? Фу, стремно как-то. Лучше уж я без всякого угощения на стол к семье Мельниковых приду, чем устрою девушке такой отстойный сюрприз к Новому году.
Так что я со всей возможной скоростью помчал к площади Октября. И преодолел несколько кварталов за рекордные семь минут. Приостановился и заскочил в дверь под вывеской «Цветы». Печально оглядел «ассортимент». Нда, времена многоцветных букетов в корзинах, роз всех цветов радуги и всяких там экзотических орхидей в крохотных горшочках наступят еще нескоро. Собственно, из всех цветов в этом магазине были только гвоздики. По случаю Нового года, видимо, не только красные, но еще и белые. И имелась в наличие скромная очередь человек из восьми.
– Товарищи-граждане! – сказал я громко и плюхнулся на колени. – Не дайте пропасть моей личной жизни! Я спешу сделать девушке предложение и уже опаздываю! Пожалуйста, пропустите без очереди! Умоляю!
– Раньше надо было думать, – склочно проворчал пожилой дядька, номер третий в очереди. – Вам надо, а другим не надо?
– Ну пожалуйста! – я стянул с головы шапку и принялся комкать ее в руках. Смотрел я не на этого зануду, а на женщину перед ним. И еще на продавщицу. Беспомощный взгляд и ясное лицо с советских плакатов могут же творить чудеса? Ведь могут же, да?
– Сколько тебе? – не очень приветливо буркнула, наконец, продавщица.
– Три штуки, – ответил я и с готовностью вскочил. – Спасибище всем, с наступающим!
– А почему это вы ему без очереди отпускаете? – снова запротестовал дядька. – Все стоят, пусть и он стоит. Раз такой полоротый и время не умеет рассчитывать!
Но остальная очередь его не поддержала. Продавщица завернула три чахловатые белые гвоздики в шуршащую целлофановую пленку и протянула мне. Я выгреб из кармана деньги, быстро рассчитался, кажется, переплатив, и помчался дальше.
С Лизаветой я столкнулся на крыльце. Она стояла с обиженным на весь свет лицом. Если бы дело происходило в мое время, то она наверняка бы смотрела с хмурым видом в экран смартфона. Сейчас у нее такой возможности не было, так что спрятать глаза не получилось.
– Лизавета! – окликнул я, но она гордо сделала вид, что ничего не слышала. И даже отвернулась, будто что-то увидела в другом конце заснеженного сквера. – Лиза, я ужасно провинился и готов искупить свою вину самой большой порцией мороженого, молочного коктейля или чего еще твоя душа пожелает!
Она вздернула подбородок и стала молча спускаться с крыльца.
– Лиза, сегодня же Новый год, – черт, опять приходится применять этот беспомощный умоляющий тон! Который как бы каждым своим звуком говорит, как я ужасно раскаиваюсь. Лиза была из того типа женщин, на которых он почему-то работал. И не то, чтобы мне непременно хотелось наныть себе прощение, просто... Просто было в моем настроении что-то новогоднее. Хотелось причинять хаотичное добро хотя бы тем людям, до которых я могу дотянуться. А Лизавета...
– Хороший же подарок ты мне сделал, – ядовито сказала она. – Меня выгнали из кафе, чтобы я место не занимала!
– Лизавета, у меня был очень суматошный рабочий день, и потом еще эта очередь в цветочном, – я вручил ей букет. Мысленно содрогаясь от его убогости.
– Как будто весь мир пытался не пустить меня к тебе на свидание, но я все равно стремился всей душой. И телом, – я восторженно смотрел на ее лицо.
– Сначала я сидела, как дура, одна, – кривя губами продолжила Лизавета. – Потом мне пришлось купить себе коктейль, потому что нельзя занимать столик просто так. Потом на меня все оборачивались и хихикали, потому что было ясно, что меня пригласили на свидание и...