Саша Фишер – Правда понимания не требует (страница 21)

Ты просила рассказать о местах, где мы находимся и куда направляемся. Сегодня у нас последняя ночь на твердой земле — на полярной станции Кальтерланц, которая находится на мысе с одноименным названием. Начальник станции — Розан Гартенссан. Человек суровый, неразговорчивый, но крайне полезный. Он уговорил меня взять его на борт в один из тренировочных полетов и предложил техническое усовершенствование обработки внешней оболочки люфтшиффа от влаги. О, дорогая, ты даже не представляешь, какое проклятье в полярном климате эта растворенная в воздухе вода. Над морем постоянно стелется пелена тумана, который пропитывает своей промозглой влажностью все на свете. Человеку в такой атмосфере все время холодно, а что касается люфтшиффа, то, когда на его поверхности оседает множество невесомых капель, он становится намного тяжелее, что вынуждает нас сбрасывать балласт, чего не хотелось бы делать раньше времени. А если подняться выше, то температура падает, и капли воды превращаются в ледяную корку. Так вот, герр Гартенссан сказал, что возможно самым простым будет решение, которое они здесь применяют для верхней одежды. Они используют тюлений жир, смешанный с солью. Что спасает их, например, от такого явления, как ледяной дождь. Нет, это не град, когда с неба падают кусочки льда. Выглядит это как обычный дождь — с неба вода падает жидкой. Но температура ее настолько низкая, что попадая на любую поверхность, она тут же замерзает. В общем, предложение жирового покрытия для оболочки люфтшиффа не лишено здравого зерна, когда вернусь, обязательно посчитаю его эффективность и стоимость.

Розан некоторое время провел в моей рубке, я даже позволил ему некоторое время постоять у штурвала. Кажется, что именно в этот момент он был наиболее готов к общению. Проклятье, если бы эти отшельники были хоть немного более общительными, как много они могли бы привнести новых идей! Герр Розан был женат, у него трое детей, но полгода назад его жена поставила ему ультиматум — или семья, или полярная станция. Раз он здесь, думаю, ясно, какой выбор он сделал.

Как я уже писал, завтра на рассвете... Вот проклятье! Здесь ведь нет никакого рассвета, солнце в это время совсем не садится. Оно скатывается к краю неба и продолжает катиться по горизонту, словно мяч, а потом отрывается и карабкается по небу вверх. Небо здесь тусклое, совсем не такое как у нас. Ярких цветов вообще немного — сплошные полутона. Но я понимаю того же герра Гартенссана, который прикипел к этим местам душой и не готов променять их ни на что другое.

Как ни странно, легче всего местный климат принимает фройляйн Лисбет. Я был с самого начала против ее участия в экспедиции, но Ледебур устроил форменную истерику и настоял, что его вертлявая и во все сующая свой длинный нос ассистентка поедет с нами. Сейчас я готов взять свои слова обратно. Эта фройляйн сделана из стали, не иначе. У Адлера и Зеппа очень тяжелая акклиматизация, они все время мерзнут, стучат зубами и стараются закутаться во все одеяла и пледы сразу. Так вот эта Лисбет, продолжая носить длинные юбки и делать прическу, занята тем, что бегает от одного к другому, поит их горячим бульоном и чаем и шутит, чтобы поднять боевой дух. Я даже не посчитал зазорным извиниться за свои несправедливые мысли на ее счет. Так знаешь, что мне сказала эта замечательная фройляйн? «Герр гауптман, кто же будет заботиться о них, если не я? Принести вам бульона? Я знаю замечательный рецепт, прогревает до костей!» Рад, что мы подружились, хотя она бывает язвительной и злоязыкой.

Что еще тебе рассказать? Волнуюсь ли я? Вне всяких сомнений. Да, наш метеоролог выдает очень благоприятный прогноз на ближайшее время, и герр Дальф, сеймсвилльский метеоролог с «Кальтерланца» с ним полностью согласен. Но дело же, как ты понимаешь, не только в погодных условиях.

Долгое время с нами не будет никакой связи. Мы пройдем над морем до архипелага Мювенинзель, потом вдоль Стейнкрона — гряды рифов в форме длинной дуги — до следующей группы островов, которым так и не дали названия. А потом вернемся к побережью и будем двигаться дальше на восток, пока не достигнем полуострова Шарфеншнабель. Если все пойдет по плану, иногда мы будем выходить на связь, только вот отправлять письма, увы, я не смогу. Так что надолго замолкаю.

Г.К.

P.S. Я знаю, что ты просила меня не делать этого, но все же... Если вдруг мы не вернемся, то знай, что я завел депозит на твое имя. Ты отказываешься брать от меня деньги, пока я жив, но тебе придется это сделать в случае моей кончины. Как только гибель нашего люфтшиффа будет доказана или пройдет год с момента начала экспедиции, а мы не вернемся, то к тебе на порог явится мой анвальт и сообщит данные. Можешь делать с этими деньгами все, что хочешь«.

Ледебур озабоченно склонился над бесчувственным телом, прижал пальцы к его шее и уставился на наручный хронограф. Замер, шевеля губами. Потом опустил руку, приоткрыл один глаз, посветил фонариком в зрачок. Коснулся лба.— Очень плохо, — резюмировал он. — Лисбет, скажи нашему гауптману, что в трюме недостаточно тепло.— Ты мог бы обратиться ко мне сам, Зепп, я стою за твоей спиной, — Крессенштейн оперся на металлическую балку и скрестил руки на груди.— В некоторых вещах я предпочитаю строго следовать протоколу. Но раз уж ты здесь... Гейнц, у моего подопечного пневмония. Неделю он не протянет. Здесь слишком холодно. Это жестоко — держать людей в таких условиях.— Зепп, твоя заботливость меня удивляет, — Крессенштейн усмехнулся в усы.— Ты не понимаешь. Они нужны мне здоровыми и полными сил. Если не обогреть трюм, то половина из них вообще не долетит, — Ледебур поднялся и отряхнул колени. Оглядел молчаливо смотрящих на него «подопытных». Их было сорок семь человек, тридцать восемь мужчин и девять женщин. И еще один лежал на тощем матрасике, укрытый тремя одеялами. Доктор вышел из «клетки», захлопнул дверь и трижды повернул ключ в замке. — Лисбет, распорядись выдать им еще по одному одеялу на двоих. И, Гейнц, сделай в трюме теплее, я бы умер еще вчера, если бы меня заставили спать в таких условиях.— Здесь семь градусов тепла, — Крессенштейн посмотрел на термометр. — Они не голые, умереть от такого не должны. Пусть руками-ногами пошевелят.— Я сказал. Гейнц, распорядись, чтобы стало двенадцать градусов. Ну или хотя бы десять.— На ближайшую неделю?— Да, на неделю. Потом можно будет не отапливать этот трюм вообще.— Ладно, я посмотрю, что можно сделать.Ледебур направился к лестнице наверх. Лисбет забрала из его рук ключ от «клетки» и подмигнула Крессенштейну. Тот подождал, когда доктор скроется за дверью жилого отсека, потом склонился к Лисбет и прошептал:— А он не боится заходить прямо к своим этим... подопытным? Они же могут его на куски разорвать, их же распирает от ненависти!— Ах это... — Лисбет посмотрела на скучковавшихся за решеткой людей. — Герр гауптман, им это в голову не придет.— А они знают, что с ними произойдет через неделю?— Конечно, — Лисбет пожала плечами. — Герр доктор всегда сообщает подопытным, что и в какой последовательности он намерен с ними делать.— Без оружия? Они же не привязаны! Я бы на их месте...— Вот поэтому вы и не на их месте, герр гауптман, — перебила Лисбет и засмеялась. — Или вам кто-то отравил мозги идеей всеобщего равенства? Люди схожи только с физиологической точки зрения, да и то не всегда. Психологически же... — Лисбет повернулась в сторону клетки. Молчаливая толпа уставилась на нее. — Они скорее друг другу глотки перегрызут за лишний кусок хлеба, чем нападут на своих пленителей.— Мне кажется, это все равно слишком самонадеянно. Вам стоило бы брать с собой хотя бы механика с пистолетом на всякий случай. Ведь если этот сброд взбунтуется, то у нас не будет против них шансов.— Не взбунтуется, — Лисбет отвернулась и тоже направилась к выходу из трюма. — Но если вам так будет спокойнее, я буду брать с собой Клеменса или Киппа. И да, проследите, чтобы здесь стало теплее. В самом деле холодно.Крессенштейн вздохнул, глядя, как Лисбет ловко взбирается по ступенькам. Подол ее юбки колыхался, открывая стройные ноги в теплых чулках. Посмотрел еще раз на пленников. Ему было не по себе от их полных ненависти взглядов. И от легкомысленного отношения к этой толпе доктора и его ассистентки. Он не знал, то ли это безрассудство ученых, то ли самоуверенность. Потом зябко поежился, поднялся наверх, захлопнул решетку люка и проверил надежность замка. До его вахты за штурвалом оставалось еще полтора часа, можно было успеть попить чаю.

Шпатц вошел в аудиторию и огляделся. Большая часть мест в амфитеатре была свободна, заняты только первые и последние ряды. На «галерке» устроилась кучка молодых людей, которые вряд ли планировали внимательно слушать лектора. Первые же ряды оккупированы людьми постарше, многие из которых были совершенно не похожи на студентов. Никакой записи на выступление лектора Рапотонена не велось, приходить мог кто угодно. Шпатц почти забыл это имя, после разговора с Мозером и Нойхоффом много всего произошло, но на выходе с занятия с лектором Виттельсбахом наткнулся на анонс, вспомнил, и решил заглянуть из любопытства.